|
Машина служила ему своего рода черным ходом. Он никогда не знал, понадобится ли она ему, но знал, что необходимо под рукой иметь ее. Он снова вышел на улицу и направился в Альстер, чувствуя, как предельно обострено его восприятие, реагируя на сумасшедшую езду по улицам, на магазины игрушек для детей миллионеров. Грохот города ударил по нему как волна огня, заставив забыть про холод. Германия была его второй натурой, даже второй душой. В молодости немецкая литература стала его страстью и предметом изучения. Он мог, словно натянув форму, мгновенно переключиться и смело заговорить по‑немецки. Тем не менее на каждом шагу Смайли чудилась опасность, так как в молодости он полвойны провел здесь, изведал одиночество и страх шпионского существования, и сознание, что он на вражеской территории, крепко засело в его мозгу. Он знал Гамбург в детстве – процветающий, изысканный портовый город, прикрывавший свое легкомыслие плащом англицизма, а в зрелые годы видел город, погруженный в средневековую тьму воздушными налетами тысяч бомбардировщиков. Он помнил его в первые годы мира – бесконечные дымящиеся разбомбленные развалины, среди которых, словно крестьяне на пахоте, бродили уцелевшие жители. И встретил сегодня – анонимность механической музыки и башен из бетона и дымчатого стекла.
Дойдя до святая святых Альстера, Смайли пошел по симпатичной дорожке к причалу, где Виллем садился на пароход. По рабочим дням, отметил Смайли, первый паром отходит в 7.10, последний – в 20.15, а Виллем был здесь в рабочий день. Очередной пароход прибывал через пятнадцать минут. А пока Смайли любовался рыжими белочками, как любовался ими и Виллем, а когда пароходик подошел, он расположился на корме, где сидел и Виллем, на открытом воздухе под тентом. Его спутниками оказались школьники и три монашки. Он, слушая их болтовню, устало прикрыл глаза, дабы отдохнуть от слепящего сверкания воды. В середине пути он встал, прошел к переднему окну, посмотрел наружу, как бы проверяя что‑то, взглянул на часы и вернулся на свое место, пока пароходик не прибыл в Юнгфернштиг, где Смайли сошел. Все, что рассказал Виллем, подтверждалось. Смайли и не ожидал другого, но в мире постоянных сомнений никогда не мешает получить лишнее подтверждение. Он пообедал, затем отправился на Главный почтамт и там целый час изучал старые телефонные справочники – совсем как Остракова в Париже, только из других соображений. Завершив свои исследования, он уютно устроился в салоне отеля «Четыре времени года» и до самых сумерек не отрывался от газет.
В путеводителе по увеселительным заведениям Гамбурга «Голубой бриллиант» числился не среди ночных клубов, а в разделе «amour» и имел три звездочки за изысканность и дороговизну. Находился он в Сент‑Паули, но стоял в стороне от главных притонов, в мощенном булыжником проулке, крутом, темном и пропахшем рыбой. Смайли позвонил, и дверь автоматически открылась. Он оказался в приемной, где царил идеальный порядок и стояли серые аппараты, которыми занимался шустрый молодой человек в сером костюме. На стенах медленно крутились серые бобины с пленкой, впрочем, производимая ими музыка главным образом звучала где‑то еще. На столике мигала и щелкала сложная телефонная система, тоже серая. – Я хотел бы здесь немного отдохнуть, – обратился к распорядителю Смайли. «Вот где они отвечали на мой телефонный звонок, – решил он, – когда я звонил гамбургскому корреспонденту Владимира». Тот же юноша вытащил из ящика стола отпечатанную форму и доверительным шепотом объяснил процедуру – так объяснял бы адвокат, каковым, по всей вероятности, и числился молодой человек днем. «Членство стоит сто семьдесят пять марок», – тихо произнес он. Взнос делается на год и дает право целый год посещать заведение и бывать здесь столько раз, сколько захочется. |
