|
– Первое: Остракова пишет Владимиру. Ее письмо вызывает в памяти старые воспоминания. По всей вероятности, Михель перехватил его и прочитал, но мы этого никогда не узнаем. Мы могли бы поднажать на него, но сомневаюсь, чтобы это помогло, и мы наверняка наделаем шуму в стане Карлы, если на это пойдем. – Он загнул второй палец. – Второе: Владимир посылает копию письма Остраковой Отто Лейпцигу, убеждая его в самом срочном порядке возобновить отношения с Кировым. Третье: Лейпциг мчится в Париж, встречается с Остраковой, подкатывается к своему дорогому старому приятелю Кирову, уговаривает его поехать в Гамбург, а Киров вполне может туда поехать, поскольку Лейпциг все еще значится в списках Карлы как агент Кирова. Теперь возникает один вопрос, Джордж.
Смайли ждал. – В Гамбурге Лейпциг спалил Кирова с потрохами. Правильно? Доказательство – здесь, в наших потных руках. Но мне интересно знать – как? В самом ли деле Смайли не следил за ходом мысли Эндерби или просто хотел, чтобы тот немного сам потрудился? Так или иначе он предпочел воспринять вопрос Эндерби как риторику. – Каким все‑таки путем спалил его Лейпциг? – не отступался Эндерби. – С помощью чего на него надавил? С помощью грязных снимочков – что ж, о'кей. Карла – пуританин, Киров – тоже. Но ведь, Господи, это же не пятидесятые годы, верно? Всякому теперь разрешается немножко погладить ножки, что такого? Смайли никак не комментировал мораль русских, но по поводу метода давления Лейпцига на Кирова оказался столь же дальновиден, как был бы дальновиден Карла: – Дело в других этических нормах, нежели наши. Их этика не признает дураков. Мы считаем, что легче уступаем давлению, чем русские. Это неправда. Неправда – и все. – Он был, казалось, очень в этом уверен. И казалось, в последнее время немало об этом думал. – Киров проявил некомпетентность и болтливость. За одну только болтливость Карла уничтожил бы его. У Лейпцига были доказательства его болтливости. Вы, возможно, вспомните, что, когда мы первоначально проводили операцию против Кирова, он напился и наговорил лишнего про Карлу. Он рассказал Лейпцигу, что Карла приказал ему лично придумать легенду для женщины‑агента. В то время вы скептически отнеслись к этой истории, но это оказалось правдой. Эндерби был не из тех, кто краснеет, но снизошел до кривой улыбки и полез в карман за новой спичкой. – «И кто покатит вверх камень, к тому он воротится», – заметил он с удовлетворением, хотя не ясно было, относил ли он это на собственный счет или на счет Кирова. – Расскажи‑ка нам и остальное, приятель, а не то я сообщу Карле, что ты мне уже рассказал, говорит маленький Отто своей мухе. Иисусе, вы правы, он действительно держал Кирова за горло. Желая несколько притушить страсти, Сэм Коллинз вставил: – Я думаю, то, что сказал Джордж, довольно точно совпадает с тем, что указано на странице два, шеф, – сказал он. – Тут, где Лейпциг ссылается на «наши разговоры в Париже». Отто повернул нож Карлы в теле Кирова – это несомненно. Верно, Джордж? Но Сэм Коллинз все равно что говорил из соседней комнаты – столь мало внимания двое других обратили на его слова. – Лейпциг также располагал еще и письмом Остраковой, – добавил Смайли. – Оно не слишком хорошо характеризовало Кирова. – Еще одно, – вымолвил Эндерби. – Да, Сол? – Четыре года, верно? Прошло целых четыре года с тех пор, как Киров сделал первый подход к Лейпцигу. И вдруг он принялся обхаживать Остракову, добиваясь того же. Четыре года спустя. Вы намекаете на то, что он все это время ходил вокруг да около с тем же поручением от Карлы и ни на йоту не продвинулся? Ответ Смайли оказался на редкость бюрократическим. |
