Только теперь Лейкон ответил на тираду Смайли:

– Джордж, я восхищался этим человеком. Но никогда не восхищался его группой. Тут я провожу четкое разграничение. Человек сам по себе – да. Во многих отношениях фигура, если угодно, героическая. Но не те, с кем он водил компанию: фантазеры, нищие князьки. Как и не те, кого засылал к ним Московский Центр и кого они так тепло пригревали на своей груди. Никогда. Мудрецы тут правы, и вы не можете этого отрицать.

Смайли снял очки и стал протирать стекла широким концом галстука. В бледном свете, пробивавшемся сквозь занавески, его одутловатое лицо казалось влажным и беззащитным.

– Владимир был одним из лучших агентов, каких мы когда‑либо имели, – смело заявил Смайли.

– Потому что был вашим агентом, хотите вы сказать? – с издевкой бросил Стрикленд за спиной Смайли.

– Потому что он был хорош! – отрезал Смайли, и в комнате воцарилась испуганная тишина, в то время как он брал себя в руки. – Отец Владимира был эстонцем и убежденным большевиком, Оливер, – продолжал он уже более спокойно. – Образованный человек, юрист. Сталин наградил его за лояльность, а потом умертвил во время чисток. При рождении сына нарекли Вольдемаром, но он изменил имя на Владимира из верности Москве и революции. Ему хотелось верить, несмотря на то что сделали с его отцом. Он вступил в ряды Красной Армии и по милости Божьей избежал чисток. В войну он отличился, сражаясь как лев, а после войны стал мечтательно ждать наступления либерализации в России и освобождения своего народа. Этого не произошло. Вместо того он увидел безжалостные репрессии на своей Родине, и их проводило правительство, которому он всю жизнь служил. Десятки тысяч его сограждан‑эстонцев отправились в лагеря, в том числе и несколько его родственников. – Лейкон открыл было рот, намереваясь прервать Смайли, и благоразумно закрыл. – Счастливчикам удалось бежать в Швецию и Германию. Мы говорим о населении в миллион трезвых, работящих людей, которое разорвали на куски. Однажды вечером, отчаявшись, Владимир предложил нам свои услуги. Нам, англичанам. В Москве. И потом в течение трех лет занимался шпионской деятельностью в самом сердце столицы. Всем ради нас рисковал, каждый день!

– И само собой разумеется, наш Джордж вел его, – буркнул Стрикленд, как бы намекая, что уже одно это обстоятельство сбрасывает со счетов мнение Смайли.

Но Смайли было уже не остановить. Мостин, примостившись у его ног, слушал как завороженный.

– Мы даже, если помните, Оливер, наградили его медалью. Не для того, конечно, чтобы он ее носил или чтобы она у него где‑то лежала. Это был лист пергамента, на который он время от времени мог взглянуть и на котором стояла подпись, очень похожая на подпись королевы.

– Джордж, все это история, – слабо запротестовал Лейкон. – Это не сегодняшний день.

– В течение трех долгих лет Владимир, оставаясь нашим лучшим источником, снабжал нас данными о возможностях Советов и их намерениях – и это в разгар «холодной войны». Он был близок к их разведке и доносил нам и об этом. Затем однажды, во время служебной командировки в Париж, он воспользовался представившейся возможностью и сбежал, и слава Богу, иначе был бы убит много раньше.

Лейкон внезапно перестал понимать.

– Что вы хотите этим сказать? – заволновался он. – Что значит раньше? О чем вы?

– Видите ли, в те дни Цирк в значительной степени подчинялся командованию агента Московского Центра, – ответил Смайли с невероятным долготерпением. – Просто повезло, что Билл Хейдон находился в командировке за границей, когда Владимир работал на нас. Еще три месяца, и Билл засветил бы его до небес.

Лейкон не нашелся что сказать, и Стрикленд вместо него нарушил молчание.