ГЛАВА 7

В районе Пэддингтонского вокзала есть скверы, окруженные домами Викторианской эпохи, снаружи такими ослепительно белыми, словно люксовые лайнеры, а внутри – мрачными, как могилы. Уэстбурн‑террейс в то субботнее утро сверкала вот такой белизной, но дорога для обслуги, ведущая к дому, где жил Владимир, была с одной стороны завалена старыми матрацами, а с другой – перегорожена, словно пограничным барьером, сломанной шваброй.

– Благодарю вас, я здесь выйду, – вежливо произнес Смайли и расплатился с таксистом у матрацев.

Он приехал сюда прямо из Хэмпстеда, и у него ломило колени. Таксист оказался греком и всю дорогу читал ему лекцию про Кипр, а он из любезности сидел, скрючившись, на откидном сиденье, чтобы сквозь шум мотора лучше слышать, что тот говорит. «Надо было нам лучше заботиться о вас, Владимир», – подумал он, глядя на грязные тротуары, на висящее на балконах жалкое белье. Цирку следовало бы с большим уважением относиться к своему агенту‑посреднику.

«Речь идет о Песочнике, – вспомнил он. – Передайте Максу, что у меня есть два доказательства и я могу их принести».

Он шел медленно, зная, что ранним утром лучше выходить из здания, чем входить в него. На автобусной остановке стояла небольшая очередь. Проехал молочник, за ним – разносчик газет. Эскадрон поселившихся на земле чаек изящно ковырялся в переполненных мусорных баках. Если чайки перебрались в города, мелькнуло в голове у Смайли, не переберутся ли голуби на море? Переходя через дорогу, он увидел мотоциклиста на машине с черной коляской, который как раз припарковывал свой похожий на служебный мотоцикл в сотне ярдов впереди. Что‑то в том, как держался парень, напомнило Смайли высокого посыльного, который доставил ключи от конспиративной квартиры, – такая же выправка, заметная даже на расстоянии, такая же, почти как у военных, уважительная настороженность.

Темный вход меж двух колонн делали еще мрачнее менявшие листву каштаны, драная кошка испуганно поглядела на Смайли. Звонок оказался самый верхний из тридцати, но Смайли не стал на него нажимать – он толкнул двойные двери, и они легко распахнулись; за ними открылся такой же темный коридор, выкрашенный, дабы противостоять любителям делать надписи, очень блестящей краской, и такая же темная лестница, выстланная линолеумом и скрипевшая, как больничная каталка. Смайли все это помнил. Ничто не изменилось и теперь уже не изменится. Выключателя не было, и на лестнице, по мере того как он поднимался, становилось все темнее. «Почему убийцы Владимира не взяли у него ключей? – подивился Смайли, чувствуя, как они при каждом шаге ударяют его по ляжке. – Возможно, ключи им не требовались. Возможно, они уже сделали себе собственные». Он добрался до площадки и с трудом протиснулся мимо шикарной детской коляски. Он услышал вой собаки, утренние известия по‑немецки и звук воды, спускаемой в общем туалете. Услышал, как ребенок закричал на мать, звук пощечины и голос отца, прикрикнувшего на ребенка. «Передайте Максу, что речь идет о Песочнике». Пахло карри, дешевым жиром, на котором что‑то жарили, и дезинфектантом. Пахло скоплением большого количества небогатых людей на слишком малом пространстве. Это Смайли тоже помнил. Ничто не изменилось.

«Относись мы к нему лучше, ничего бы не произошло, – вернулся к своим думам Смайли. – Тех, кем пренебрегают, легче убить», – думал он, неведомо для себя смыкаясь в этом с Остраковой. Он помнил тот день, когда они привезли сюда генерала, – Смайли выступал в качестве викария, Тоби Эстерхейзи – в качестве почтальона. Они поехали в Хитроу с Тоби, главным умельцем, хлебнувшим водички во всех океанах, как он о себе говорил, встречать Владимира.