Этот розовощёкий молодой крепыш был скорее исключением из правил, чем типичным представителем расы эксплуататоров. Этакая витрина салона по продаже мебели, на самом деле, занимающегося не ею, а риэлтерскими операциями по незаконному приобретению имущества, включая уничтожение хозяев оного.

Наши торги затянулись до утра. Закончили мы, когда на востоке стала наливаться светлой синевой тёмная полоска горизонта, где земля африканской саванны соприкасалась с небом. Отправив Бедлама на отгрузку и разгрузку предметов обмена, я лёг спать с чистой совестью.

Ночь прошла спокойно, мне снились…, нет не белые девушки. Мне снилась мама, и снился отец, когда он вне себя от злости провожал меня в армию. Да, он ругался и был очень зол, но его глаза, глядевшие на меня, выражали не то, что он говорил. Он переживал за меня, и, быть может, любил даже больше, чем мать, но его мужская гордость не позволяла легко выразить свои эмоции. И только крепкие мужские объятия, в которые он меня заключил перед тем, как я сел в автобус, показывали, насколько он расстроен, и переживает за меня.

Всё это я понял только сейчас, и то во сне. Проснувшись, я долго лежал, не вставая, глядя в одну точку на потолке хижины, по которому ползал геккон, ловя своим языком жирных мух, и других насекомых. Проследив, как он поглотил очередную муху, я снова заснул.

Глава 10. Феликс фон Штуббе

Поспать мне удалось до обеда, а потом началась вторая часть удивительных приключений Шурика, нет, к сожалению, не Шурика, а Ивана Климова, сейчас называвшегося Мамбой, да ещё и чёрной (а ведь есть ещё и зелёная – чур меня, чур!).

Бельгийский корабль, разгрузившись и загрузившись вновь, отчалил от речной пристани города Банги, час назад. А ко мне пожаловал второй участник вчерашней сцены с моим непосредственным участием – церемонии вступления в управление народом банда.

Протерев глаза, слипшиеся от сна, зевая во весь рот, я вышел из хижины, почёсывая по старой привычке свою безволосую грудь, покрытую кое-где небольшими шрамами. Недалеко от изгороди, стоял немецкий офицер в окружении своих солдат с неприятными лицами, мало похожими на лица европейцев.

В принципе, мне было всё равно, главное, чтобы они не трогали мою нежную негритянскую душу, напополам с русской, своими грязными белыми и не очень лапами, и не предлагали мне свои гнусные договоры о продаже, ставшей уже почти моею родною, земли.

Но немцы есть немцы. И офицер терпеливо ждал, рассматривая меня издали, с невозмутимым лицом, покручивая в руках длинный стек из эбенового дерева, и изредка одёргивал одного из своих подчинённых, не обладавших такой же выдержкой, как у него. Пришлось мне поторопиться, совершая свой утренний моцион, не заставлять же ждать столь учтивого, но невежливого офицера, не захотевшего подать мне руки. Конечно, ведь она у меня чёрная.

– Расисты, в который раз сквозь зубы процедил я, отвернувшись от него и глядя при этом в другую сторону, а то, вдруг, услышит. Он же, сволочь, понимает по-русски. К первой мировой, что ли, готовится, хотя, вроде, рано ещё.

Пожав плечами, я отправился в хижину, именуемую тукль, и сделал знак воинам, чтобы они пропустили только офицера. Немец зашёл в хижину, обвёл глазами полумрак, остановив взгляд на, застывшей в позе Будды, фигуре близ потухшего очага.

Ночные тени давно уже расползлись по щелям, и растворились в первых лучах солнца, как будто их никогда и не было. Так что, капитану Штуббе не пришлось себя одёргивать, и бороться, как с ними, так и со своим сознанием, подверженным мистике не меньше, чем сознание Леонардо де Брюлле, а, может быть, даже и больше.