— Я не из милиции, нет. Просто меня раздражают фарисейские пророчества. Я их, Люда, много наслушался.

— Вас раздражает его откровенность?

— Это не откровенность, а способ воздействия на детские умы наивных девочек. Такая откровенность — род провокации.

— Может быть, вы завидуете ему?

— Если вы в него влюблены, то да.

Этот смелый пассаж Люда встретила журчащим горловым смешком.

— У него и без меня достаточно поклонниц, слава богу, — сказала она. Ужас, сколько у Иннокентия поклонниц.

— Он женат?

— Какое это имеет значение.

— В самом деле, — глубокомысленно кивнул я. — Поэт, в сущности, принадлежит всем и никому. Я понимаю.

— А вы мне нравитесь, — задумчиво сказала Люда. — У вас очень изящная манера излагать гадости.

На самом интересном месте в кухню вошел крокодил Гена, то бишь хозяйка дома.

— Гости хотят горячего. Каково? — зубастая улыбка мне персонально. — Вы что тут уединились. У вас роман?

— Этот товарищ заводит Иннокентия, — пояснила Люда. — Думает, очень умно. А Иннокентий, может, самый несчастный человек на свете.

— Завтра он будет еще несчастней. С похмелья. Пьет как резиновая губка.

— Мы не имеем права судить.

— Сейчас устрою яичницу, — объявила хозяйка горделиво. Она достала из шкафчика сковородку, поставила ее на газ и бросила туда огромный кусок масла. Из холодильника вынула коробку с яйцами.

— Помидоры у вас есть? — спросил я.

— Конечно.

— Хотите, я приготовлю яичницу с помидорами?

— Пожалуйста.

Я знал один кулинарный секрет, которому научила меня мама. Я пользовался каждым случаем, чтобы приготовить яичницу с помидорами. Женщины с некоторым недоверием следили за моими приготовлениями, а я пытался загородить от них сковородку спиной. Секрет есть секрет. Такая же ценность, как золотой в кубышке. По кухне заструился кисло–сладкий аромат масла, яиц и помидоров. Сковородка вспыхивала желтыми яичными искрами. Спотыкаясь, на кухню забрел Михаил.

— А-а! — сказал он. — Значит, так. Там люди с голоду помирают, а тут обжираловка. Конечно, это Витькины штучки.

Миша протиснулся к хозяйке и полуобнял ее за плечи:

— Полюбуйся, Тамара, какой у меня друг. Хозяйственный, непьющий, а главное — холостой.

— Вы неженаты? — удивилась Люда.

— Да, я одинок.

В комнате, куда мы вскоре вернулись, было все по–прежнему, только Иннокентий вроде бы совсем отключился.

— Неразумные хазары! — басил он себе под нос, но так, чтобы все слышали. — Ямщики с бубенчиками. Красивые песни, красивые слова, а в жизни — мат, хамство, запах пота и мочи. Ненавижу! Все ненавижу, что воняет. Хочу, где чисто и светло. Вы понимаете? Где чисто и светло!

Он уставился на меня. Должно быть, перепутал с кем–то из своих давних обидчиков.

— Понимаю! — ответил я. — Если это ко мне вопрос, то понимаю и сочувствую.

Но Иннокентий не успокоился. Возможно, он опытным взглядом заметил наши с Людой тет–а–тетные делишки и решил погубить меня навеки в ее глазах.

— Все вы понимаете, умные мальчики! — заметил он проникновенно и мудро. — У вас на все готовы ответы и шуточки. Но вы даже не представляете, как пусты со своей иронией и мерзкими подковырками. Я напился, и вы готовы оплевывать поэта. Что ж, ликуйте! Топчите ногами! Такова ваша роль в этой пьесе. Роль палачей, которым не дано понять, кто их жертва.

Пробудился задремавший было у меня на плече Миша Воронов. Я и то недоумевал, почему он так долго не вмешивается.

— Ты чего, Кеша? — сказал он с холодным, трезвым предостережением.