— Посидим немного?

Сели на скамеечку на детской площадке. Я закурил. Все мои ощущения сделались расплывчатыми, как сумерки.

— Что с тобой творится, Ната, я не пойму. Мы жили вместе, обнимались, любили друг друга. Это было. А ты говоришь — не было… Я всегда догадывался, что ты сумасшедшая. Сейчас, по–моему, у тебя обострение. Но все пройдет. Ты увидишь: я буду терпеливым и внимательным мужем. Николай Петрович…

— Витя, ты помнишь, как я быстро к тебе пришла, сама. У меня была тоска, страшная тоска. Теперь тоска прошла, и я хочу быть одна. Повторяю, я виновата перед тобой…

— Ничему не верю. Ты не понимаешь, что говоришь.

Сумерки постепенно, сантиметр за сантиметром, отдаляли ее от меня, и придвинуться к ней я не мог. От нее исходило тепло и очарование непостижимости.

— По–настоящему я всегда любила, и теперь люблю, только своего мужа. Я не хотела тебе говорить, чтобы не расстраивать еще больше. Но это так. Ты же видел его. Его не любить невозможно.

— Ты его жалела, он сам сказал.

Прожурчал ее грудной, струящийся смех.

— Его жалеть? Все равно что жалеть бога.

— Женщины способны на это.

— Может быть, но только не я.

— А Каховского ты не любила?

— Наверное, нет.

— И меня?

— Тебя уж точно — нет.

Если у меня и оставалось какое–то желание, так это встать поудобнее, навалиться на нее и задушить. Проделать все быстренько, чтобы ей не было слишком больно. Это было даже не желание, а жгучая потребность.

— Когда я буду умирать, — сказал я, — то и тогда буду тебя ненавидеть.

— Вот и отлично.

Вставая, Наташа слегка, по–дружески, коснулась моей руки: попрощалась. Я устремился за ней.

— Провожу тебя к подруге.

— Это далеко.

— Тем более.

Она пожала плечами. В метро у меня не оказалось пятака, а у Натальи был проездной. Пока я разменивал двухгривенный в автомате, она уже спускалась по эскалатору. Даже не оглянулась, где я. Но я догнал ее, догнал. Несколько остановок мы проехали молча.

— Значит, ты меня никогда не любила?

— Нет.

Упустив момент задушить ее на укромной скамейке, теперь я, конечно, не мог этого сделать на виду у пассажиров.

— Тебе не надоело ломать комедию? — спросил я.

— Я не ломаю комедию, Витя. Я говорю тебе правду, пойми… И говори тише, пожалуйста.

На «Площади Ногина» сделали пересадку. Я брел за ней как в тумане. Видел только ее светлый жакет, бежевую юбку, прядь волос, прыгающую над маленьким розовым ухом. То и дело натыкался на людей.

Главное, я не мог представить, как вернусь домой и что там буду делать. В моей голове жужжал рой пчел. Некоторые, побойчей, пытались выпрыгнуть через уши.

— У тебя так бывает, Ната? — спросил я. — Как будто в голове пчелы?

— Ну–ка, тряхни головой резко.

Я тряхнул, щелкнув зубами.

— Есть такие беленькие искорки?

— Есть.

— Это давление. Тебе надо побыстрее домой, выпить чаю и лечь в постель.

— Вот у твоей подруги и лягу на раскладушке.

Мы подъезжали к «Текстильщикам».

— Я тебя не приглашаю к подруге, Витя.

— Как же клятва Гиппократа? Я болен, ты должна мне помочь. Ты врач.

На остановке вышли. Наталья глядела на меня в раздумье. Я с безразличным видом разглядывал колонны. Потом сказал:

— Очень плохо. Чувствую, что сейчас упаду на каменный пол. Я ведь много ночей почти не спал. Все думал о тебе. Как устроимся, как будем жить.