— Вы что же, не верите ОТК? Мне лично не верите?

Я перекладываю трубку в левую руку и издаю протестующий смешок.

— Зачем вы так, Федор Николаевич? Я же человек подневольный, что мне велели, то и делаю.

— Виноватого ищете? — Разговор приобретает зловещую окраску. Никорук раздражен, я чувствую, что ему, пожалуй, уже не терпится по–хозяйски шумнуть. Но я не его работник, и он не может себе этого позволить. Я выжидаю и молчу. Этот первый диалог очень важен.

— Виноватого, говорю, ищете? — еще более зловеще повторяет Никорук.

— Причины ищем. — Я обижен и в недоумении.

— Не там ищете, любезный товарищ. У себя надо искать, в Москве.

— Мы и там ищем, везде, — говорю я совсем упавшим голосом недалекого командированного, который было зарвался, но его тут же осадили. Никорук попался на мою трогательную душевную простоту.

— Ладно, — говорит, повеселев. — Честно говоря, надоело мне все это, только работать людям мешаем. Вы сами–то участник разработки?

— Косвенный.

— И что же вы надеетесь выудить у наших специалистов?

— Хочу ближе ознакомиться с процессом изготовления. С технологией.

— А ваши коллеги не ознакомились?

— Прибор–то не идет! — говорю я тупо и с обидой. Представляю, как он делает супруге красноречивый знак пальцами у виска — прислали, мол, очередного болвана, будь они неладны. Если это так, то я могу поздравить себя с успешным началом. Это скорее всего так, потому что Никорук продолжает совсем уж радушно, точно хлебосольный хозяин приглашает к столу дорогого гостя.

— Действуйте, Виктор Андреевич. К сожалению, не смогу с вами сегодня встретиться (разумеется, я для него не фигура), а товарищам накажу, чтобы во всем шли навстречу. Познакомьтесь, что ж. Золотой, скажу вам, у нас народ. Сами убедитесь. Не столичные, конечно, ухари, но землю носом не роют. Нет, не роют… В случае каких–нибудь затруднений звоните, не стесняйтесь. С гостиницей как у вас?

— Чудесно.

— Желаю успеха! — Не удержался от колкости: — Отдохните, позагорайте, пляж у нас мировецкий. Я уж, грешным делом, подозреваю, не в порядке ли поощрения посылает к нам гостей мой друг Перегудов?

Я смущенно и с благодарностью хмыкаю — болван, он и есть болван. Спрашиваю под сурдинку:

— А правда, Федор Николаевич, что блок ваш на премию выдвигают? Или сплетни?

Никорук крякает, фыркает, а может, и плюет через левое плечо:

— Рано, рано об этом, любезный товарищ. Ну, еще раз приятного времяпрепровождения.

Все. Гудок, отбой.

Я доволен. Я приступил к работе, и никто не сможет мне помешать довести ее до конца.

Буфет на этаже напоминает девичью светелку — чисто, бело, на стенах нарядные пейзажики неизвестных художников, на маленьких столиках — ажурные скатерки и цветы в синих стеклянных вазочках, на окне шторы — небывалый для общепита уют. За стойкой, рядом со сверкающим никелевыми боками кофейным агрегатом — пава в белоснежном халате. Она скользит рассеянным лазоревым взглядом по столикам, по посетителям, по мне, горемыке, и в этом взгляде я читаю травяную грусть. Такие лица любил рисовать Кустодиев. Будьте добры, полстакана сметаны, вон тот бутерброд с ветчиной, яйцо и чашечку кофе.

Пава трогается с места и заполняет собой все узкое пространство за стойкой. И такие фигуры Кустодиев любил рисовать. Это не человек движется передо мной, это подает мне завтрак сама всевластная мать–природа, воплощенная в женщину.

Я протягиваю десять рублей, пава небрежно бросает их в ящик, небрежно отсчитывает сдачу.

— До пляжа отсюда далеко? — спрашиваю я с единственной целью привлечь внимание.