– И ты поверил?

– Я послал его на хрен, но у самого на душе начали кошки скрести. И тогда я сел в машину, приехал домой, открыл дверь своим ключом…

– Ладно, если больно, не рассказывай, – сказал комбат.

– Уже не больно. Отболело, Иваныч, ох как отболело! Я когда ее выгнал, а ее хахаля спустил с лестницы, месяц пил, не просыхая. А потом решил: все, хватит, Андрюша, хватит! Если бы комбат это увидел, он сказал бы: «Тряпка ты, Андрюха, а не мужик! Самая настоящая половая тряпка!» И я завязал на другой же день.

Мучился, мучился, а потом, как после ранения, боль ушла, осталась только мерзкая пустота.

– Знаю, не рассказывай, – комбат взял бутылку и налил вначале Андрею Подберезскому, затем себе.

– Теперь, слава богу, все позади. Правда, иногда, бывает, накатит…

– А дочку-то видишь?

– Дочку вижу. Каждую неделю встречаемся, гуляем по выходным. То в зоопарк пойдем, то в цирк, то еще куда-нибудь ее свожу. Хорошая девочка и меня любит.

– Это самое главное, – с уверенностью в голосе сказал комбат, хотя сам имел об этом очень отдаленное представление.

– Ну, а вы, товарищ майор, чего ушли из армии?

Это же ваш хлеб, вы настоящий военный.

– Я же тебе говорил, Андрюха, надоело. Не могу в своих стрелять! Там, в Афгане, было понятно, там враги, там другие люди, у них даже вид другой. А здесь – свои парни. Я отказался.

– Тяжело, наверное, было?

– Нелегко.

И только сейчас комбат увидел на стене, у окна, над креслом, большую фотографию в дорогой дубовой рамке. Комбат поднялся, подошел к снимку и стал пристально в него всматриваться.

Поднялся и Андрей. Он приблизился к комбату, положил ему руку на плечо.

– Вот мы в Кабуле. Помните это место? Помните, как мы за этот дом дрались?

– Помню, помню, Андрюха, будь он неладен. Сколько ребят положили! А вся война ни к черту, как потом выяснилось, зря только головы под пули подставляли.

– Комбат, не вспоминай плохого.

– Что-то вид у тебя, Андрюха, странный.

– Неприятности, – махнул рукой Подберезский.

– Неприятности, говоришь?

– Противно даже рассказывать обо всем этом.

– А что, в сущности, случилось?

– Наехали на меня одни мерзавцы и деньги требуют.

– Как это, объясни. Я из этой жизни напрочь выпал и, вообще, иногда даже не понимаю, о чем между собой люди на улице говорят.

– Дело у меня было, комбат, одно. Я и сейчас продолжаю им заниматься. Так вот появились бандиты и требуют с меня дань.

– Как это?

– Ты же слышал, Иваныч, слово такое рэкет?

– Конечно слышал.

– Так вот, требуют, чтобы я им платил.

– За что?

– Ни за что, собственно говоря.

– Так и не плати.

– А они, суки, уже два киоска моих спалили.

– Сожгли?

– Спалили да и все, – Андрей Подберезский помрачнел, и под щеками у него заходили желваки.

– Тебя же сломать не так просто!

– Я не ломаюсь, комбат, держусь из последних сил.

А они угрожают. Слава богу, жены нет и дочь не со мной. А то бы они…

– Что? – спросил комбат каким-то странным голосом, таким, каким обычно он спрашивал у своих подчиненных о выполнении задания.