— Чего? — выпучился глазами на царевича дед.

— Побочно будет получается хороший древесный и торфяной уголь, которые нужен на Каширских заводах, что Нарышкины держат. Оттого, через дела, дружбу укрепите. Деготь сам по себе добрый товар. Денежный. Ну и прочее.

Старший Лопухин задумался.

Он ровным счетом ничего не понял в словах внука, но звучало умно и как-то заумно даже. Так нередко любят выражаться врачи и ученые мужи. Царевич же, дав ему немного поразмышлять, продолжил:

— Я уже получил разрешение отца и в любом случае займусь этим делом. К тебе обращаюсь, так как вижу через сие предприятие способ вызволить деда моего и укрепить влияние Лопухиных при дворе. Потому как если тут дела пойдут — и дальше можно двинуться. Мысли имеются. Каждого пристрою к важному и нужному делу так, чтобы и денежно, и на хорошем счету у царя. Ведь деньги те честно пойдут в руки, а дело державу крепить станет.

— Мне нужно подумать.

— Подумай. Крепко подумай. Но не затягивай. Ибо время утекает и нужно спешить. Ежели что мне иного человека придется искать. Или я ранее что дурное советовал? Маме вернул отца в семью. Укрепил стремительно таявшее влияние Лопухиных, отвратив отца от презрения к ним и раздражения. Исправляя ранее совершенные ошибки рода. Мало?

— Мне нужно подумать, — повторил с нажимом Петр Аврамович.

— Думай. Но не болтай. И ты не болтай, Саша. — произнес Алексей, повернувшись в сторону густой тени у дома. — Пыхтишь там как паровоз.

С чем и ушел.

А Александр Петрович Лопухин вышел из тени и подошел к отцу.

— Что такое паровоз?

— Догони и испроси. Я о том не ведаю. И не только о том. Наш бесенок нахватал многих умных слов в своей учебе и сыплет ими похлеще отца.

— Яблоко от яблоньки недалеко падает.

— И не говори. Но одно приятно — о нас не забывает.

— Думаешь выгорит? — спросил Александр Петрович.

— А почему нет? Али обманул в последнем деле? Да и театром дельно удумал. Петруша прямо растаял перед Дунькой. Ну и иное не дурь. Хотя поначалу ей казалась.

— Я могу у знающих людей поспрашивать.

— Не вздумай. Если он прав, то не гоже нам особый интерес к тому возбуждать. Надо напротив — сказывать, будто ради дела государева, мы и в навозе покопаемся. А то еще чего дурное произойдет.

— Значит будем в навозе ковыряться? Не урон ли чести?

— Если Леша все верно сказал — навоз тот золотым окажется. Во всех смыслах золотым. Самоцветным.

— И кто сим займется?

— Да вот ты и займешься. Чтобы лишних ушей не греть. Завтра отправишься к племяннику и доложишься…

Глава 3

1699 год, апрель, 12. Москва

Петр пил.

Грустно. Печально. Подавленно.

Сразу после смотра Бутырского полка слег и скоропостижно преставился Лефорт. И вот — поминали. Сорок дней.

— Было у меня две руки. — мрачно произнес царь, глядя на Меншикова. — А теперь осталась одна, да и та — вороватая…

Тот нахмурился и даже как-то смутился.

— Что молчишь?

— Я же дал зарок.

— С утра не воровать? До завтрака?

— Минхерц… — обиженно прогнусавил Александр Данилович.