|
— А что ты здесь делаешь? — Тут, пожалуй, удобнее всего скучать по тебе. — Ты никого не ждала? — Нет. — Она схватила мой палец и больно его вывернула. — Знаешь, я могу быть sage [умницей (фр.)] хотя бы несколько месяцев. Правда, не во сне. Во сне я тебе изменяла. — И я тебе был верен — по-своему. — Можешь мне сейчас не объяснять, что такое «по-твоему». Помолчи. Посиди рядом. Я послушался. Я был и счастлив и несчастен, потому что главное в нашей жизни явно не изменилось, кроме того, что теперь у меня нет машины и ей придется везти меня домой, рискуя, что ее заметят возле «Трианона». Мы не можем сегодня проститься возле Колумба. Но даже обнимая ее, я ей не доверял. Неужели у нее хватит дерзости отдаться мне, если она ждет на свидание другого? Но потом я сказал себе, что все равно ничего не узнаю — дерзости у нее хоть отбавляй. И отнюдь не отсутствие дерзости привязывает ее к мужу. Она застонала — я помнил этот стон — и зажала рот рукой. Тело ее обмякло, она, как усталый ребенок, свернулась у меня на коленях. — Забыла поднять стекло, — сказала она. — Нам, пожалуй, лучше добраться до «Трианона», пока не выключат свет. — Ты нашел покупателя? — Нет. — Слава богу. В городском парке чернел музыкальный фонтан — воды не было, и он молчал. Электрические лампочки, мигая, вещали в ночи: «Je suis la Drapeau Haitien, Uni et Indivisible. Francois Duvalier» [»Я — знамя Гаити, единое и неделимое. Франсуа Дювалье» (фр.)]. Мы проехали мимо обгорелых балок дома, сожженного тонтонами, и начали взбираться по холму к Петионвилю. На полдороге мы наткнулись на заставу. Человек в рваной рубашке, серых штанах и старой фетровой шляпе, очевидно найденной на помойке, подошел к дверям машины, волоча за дуло ружье. Он приказал нам выйти из машины. — Я выйду, — сказал я, — но эта дама — из дипломатического корпуса. — Не спорь с ним, дорогой, — сказала она. — Никаких привилегий больше не существует. — Она первая отошла на обочину дороги, подняла руки над головой и улыбнулась милиционеру ненавистной мне улыбкой. — Разве вы не видите букву «Д» на машине? — спросил я. — А разве ты не видишь, что он не умеет читать? — спросила она. Он ощупал мои бедра и провел ладонями между ног. Потом осмотрел багажник машины. Обыск был не очень умелый и длился недолго. Нам открыли проезд и пропустили машину. — Мне не хочется, чтобы ты ехала обратно одна, — сказал я. — Я пошлю с тобой слугу, если у меня остался хоть один слуга. — Проехав еще с километр, я вернулся к своим подозрениям. Если муж, как правило, слеп к неверности жены, любовник страдает противоположным пороком: он повсюду видит измену. — Ну, скажи, что ты там делала у памятника? — Не будь хоть сегодня идиотом, — сказала она. — Мне так хорошо. — Я же тебе не писал, что вернусь. — На этом месте я могла вспоминать о тебе, вот и все. — Какое странное совпадение, что именно сегодня... — Ты думаешь, я вспоминала тебя только сегодня? — Она помолчала. — Муж как-то спросил меня, почему я перестала уходить по вечерам играть в рамс теперь, когда отменили комендантский час? Назавтра я опять взяла машину. Мне некуда было деваться, поэтому я поехала к памятнику. — И Луис теперь доволен? — Он всегда доволен. |
