|
Но француз заметно догонял «Софи». «Однако, — произнес про себя Джек, — могу поклясться, что с таким экипажем ему придется убрать бом-брамсели еще до того, как окончательно стемнеет». Внимательно изучая поведение «Дедэньёз», он убедился, что на нем множество новичков, если вообще не новая команда — что часто встречается на французских кораблях. «Однако до этого он может попытаться пострелять по нам».
Джек посмотрел на солнце, которое все еще висело высоко над горизонтом. Он прошел сотню раз от гакаборта до пушки, затем от пушки до гакаборта, но светило по-прежнему оставалось высоко над горизонтом и находилось на прежнем месте, улыбаясь идиотской улыбкой между дугообразной нижней шкаториной марселя и реем. За это время фрегат заметно приблизился. Между тем повседневная жизнь на шлюпе шла своим чередом, почти механически. Экипаж свистали на ужин в начале первой «собачьей» вахты; после того как пробило две склянки, покуда Моуэтт выбирал лаг, Джеймс Диллон спросил: — Прикажете объявить боевую тревогу, сэр? Говорил он несколько неуверенно, поскольку не знал, в каком настроении Джек. Лейтенант смотрел мимо капитана на «Дедэньёз», паруса которого, сверкавшие в лучах солнца, производили незабываемое впечатление, а белые буруны под форштевнем словно придавали ему дополнительную скорость. — Конечно, пожалуйста. Давайте выслушаем, что там намерял мистер Моуэтт, а затем, конечно, объявляйте боевую тревогу. — Семь узлов четыре сажени, с вашего позволения, сэр, — доложил Моуэтт лейтенанту, который повернулся к капитану и, коснувшись шляпы, повторил это капитану. Барабанная дробь, глухой топот босых ног, бегущих по палубе к боевым постам; затем длительный процесс шнурования бонетов к марселям и брамселям, подъем дополнительных, страховочных бакштагов к топам брам-стеньг (так как Джек решил к ночи поставить еще больше парусов); сотни небольших изменений в растяжке, натяжении и углов парусов — все это требовало времени, но солнце еще не зашло, а «Дедэньёз» подходил все ближе, ближе, ближе. Он нес чрезвычайно много парусов наверху и чрезвычайно много задних парусов. Однако казалось, что всё на его борту сделано из стали: француз ничего не убрал и пока не вышел из ветра (на что Джек больше всего надеялся), несмотря на пару рывков во время последней собачьей вахты, от которых у капитана фрегата, должно быть, замирало сердце. «Почему же он не поднимет наветренную шкаторину своего грота и чуточку его не прослабит? — спросил себя Джек. — Самоуверенный пёс…» Все, что можно было сделать на борту «Софи», было сделано. Оба судна мчались в полном безмолвии, рассекая теплое, ласковое море при свете лучей вечернего солнца; фрегат неуклонно догонял их. — Мистер Моуэтт, — произнес Джек, останавливаясь в конце своего обхода. Моуэтт отошел от группы офицеров, стоявших на левой стороне квартердека и внимательно разглядывающих «Дедэньёз». — Мистер Моуэтт, — повторил Джек и замолчал. Снизу, заглушая пение дувшего с раковины ветра и скрип такелажа, доносились звуки сюиты для виолончели. Юный помощник штурмана внимательно, с готовностью услужить, смотрел на капитана, учтиво наклонив к нему долговязую фигуру, подсознательно компенсируя постоянную качку шлюпа. — Мистер Моуэтт, будьте добры, прочтите мне ваше стихотворение, посвященное новому гроту. Я очень люблю поэзию, — добавил он с улыбкой, увидев на лице мичмана смятение и готовность все отрицать. — Хорошо, сэр, — неуверенно ответил Моуэтт обыкновенным голосом, затем довольно суровым тоном произнес: — «Новый грот» — и продолжил:
Отвязан грот — его недавний шквал В трепещущие клочья изорвал. Поставив снова гитовы, на рей Мы новый парус тянем поскорей. |
