— Да, с ними обязательно поработать придется, смысл телеграмм не очень понятен, хотя в нем и нет чего-то сильно удивительного. Но хорошо запомнить его могли, так что работать придется тебе. Составишь фоторобот для начала.

* * *

Капитан теплохода «Александр Суворов» ушел в свою каюту по расписанию пересменок. Сначала передал вахту своему штурману, не стал его ни о чем предупреждать, хотя сам знает, что тот коротает время над книгами, что строжайше запрещено уставом.

— Если он влипнет, то так тому и быть. А если теплоход все же пойдет в шестой пролет, то увольнение из пароходства — это самое малое за такое преступное выполнение своих служебных обязанностей. Могут и посадить, но скорее условный срок получит.

Видя, с какой серьезностью комитетчики собираются проверить ситуацию, капитан даже не думает рисковать своей карьерой ради спасения своего штурмана. И понимает, что такое столкновение с мостом на скорости в двадцать пять километров в час.

Почему же все так может случиться? Он же должен снизить скорость до десяти узлов при прохождении моста?

Владимир Вениаминович не признается сам себе, но почему-то верит в предсказание. Голос у позвонившего ему парня был совершенно убежденный в своих словах. Клейменов и так теперь не собирался пускать прохождение моста под Ульяновском, бывшего Императорского, на самотек теперь, после внятного предупреждения об аварии.

И этот крик про десять лет тюрьмы, который, немного подумав, все же передала ему жена.

— Да еще эта телеграмма, которую он успел получить на охране. Звонивший парень все не успокаивается, тем более, что и в пароходство пришла похожая, — размышляет капитан, глядя на рядом лежащую рацию.

— Капитан, рулевой только что вернулся с комсомольского собрания, вид у него, как у еще непроснувшегося человека, — слышит он в рацию, которую ему выдали комитетчики. — Видно, что бессовестно дрых на собрании.

— Где вы находитесь? — переключает капитан прибор на передачу.

Теперь комитетчики его глаза и уши на теплоходе, пока он сидит в каюте, как договорено.

— Костя на третьей палубе на носу теплохода, смотрит в бинокль, куда идет корабль. Я около рулевой рубки, — отвечает рация.

Проходит примерно пять минут, ночь светлая и впередсмотрящему комитетчику хорошо видно сам мост.

— Капитан! Мы точно идем в шестой пролет! Там светится будка охраны! Световая сигнализация на третьем пролете тоже горит, но не очень ярко! — раздается в рации, и капитан вырывается из своей каюты. — Пора действовать!

Влетает в ходовую рубку, за ним заскакивает комитетчик, оба они видят ошарашенное лицо штурмана и раскрытую книгу перед ним. Рулевой с удивлением смотрит на них.

— Малый ход! — кричит капитан и отталкивает плечом рулевого, вставая сам за штурвал.

Время еще есть, до моста два с половиной километра, опытный капитан сможет поменять курс так, что никто на теплоходе ничего не почувствует.

Держа штурвал, он снимает фуражку и одной рукой вытирает обильный пот на лбу.

Все пошло именно так, как его предупреждали. Глядеть в полные вины глаза штурмана, около которого уверенно стоит комитетчик, уже забрав у того книгу, он не хочет. Предсказание о срезанной мостом четвертой палубе едва-едва не сбылось.

* * *

В конце первой недели июня я скатался домой к родителям и оставил им еще одну тысячу рублей.

Торговля последние три недели шла весьма успешно, я даже почти не посещаю старые прикормленные магазины, сконцентрировавшись на насыщении спроса по очень хорошим ценам в новых торговых точках. Еще два раза заходил в цветную стекляшку, снова неплохо распродался уже знакомым девушкам и их сменщицам женскими вещами.

Да, на дефиците народ неплохо живет, особенно, когда это такой эксклюзивный товар, как польские или венгерские розы.