— Вот к этой, например. Про аварию самолета ЯК-40 под Ленинаканом, — определяется он с вопросом.

Не знаю, почему он не с аварийной посадки в Поти начал, но киваю утвердительно:

— Эту я писал, — коротко отвечая я.

Я уже давно обдумал свое настоящее положение и решил, что отпираться от чего-то не стану.

Кассирши на почте меня узнают и на Желябова я сильно светился, нет смысла упираться и доставлять проблемы комитету с каким-то доказательством моей нелегальной деятельности.

Глава 16

— Как вы смогли предугадать аварию под Ленинаканом? Ваше письмо пришло в комитет пятнадцатого апреля, отправлено оно тринадцатого апреля, судя по штемпелю, а катастрофа случилась девятнадцатого числа?

Да, вот это основной вопрос мироздания — откуда дровишки, паренек?

— Провидение, — коротко отвечаю я, но видя недоуменный взгляд майора, добавляю: — Значит, она все же случилась? Эта катастрофа?

— Сами понимаете, узнать про нее мне больше негде, — добавляю я позже, намекая, что хотел бы узнать про итог своих предсказаний.

— Да, она случилась. Погибли все пассажиры и экипаж, — нехотя отвечает майор, перелистнув несколько листов.

Ага, он сам на ходу принимает мое дело, ознакомиться раньше не успел. И еще осознает, что государство, а конкретно всесильная спецслужба здорово налажали с полученной информацией.

Могли бы хоть один звонок в Министерство сделать.

Майор понимает, что должен как-то откровенно отвечать мне, если сам хочет побольше узнать от меня.

Вот прямо сейчас и на месте узнать, чтобы без долгих допросов с принуждением я сам выложил подтверждающую мои необыкновенные знания информацию.

Ну, такой правильно понимающий ситуацию служивый, которому нужно решить главный вопрос, и он, этот вопрос, явно не про уже случившееся.

То, что уже случилось — больше не исправить.

Его начальство интересует именно будущее, и ближайшее, и далекое.

Кто владеет знанием будущего, тот владеет миром, можно и так сказать. Спецслужба очень нуждается в моем знании, вот будут ли они делиться им с политиками — большой вопрос.

Поэтому и не регистрируют меня при поступлении в Большой дом, не отправляют в изолятор, чтобы меня увидели многие, а производят опрос специально выделенным для такого дела человеком вне охраняемого периметра. Сохраняют максимальную секретность на всякий случай, это значит, что один или пара моих прогнозов у них четко зафиксированы и отслежены.

Наверно, как раз с Ленинакана занялись плотно моими анонимками.

— Так как вы узнали об этом?

Что же, придется рассказать все, что я успел придумать долгими вечерами на случай таких вопросов.

Не рассказывать же о том, что моя душа перенеслась на сорок лет назад непонятно почему? Не рассматривать же всерьез удар шаровой молнией? А если и рассматривать, то как все это помягче объяснить?

Если это всплывет, то придется рассказывать о моем капиталистическом времени, о том, как наши пламенные вожди ведущей силы человечества слили социализм и раздвинули булки перед Западом, правильно нагнувшись при этом.

В мировую элиту их все равно не взяли, там самим места мало, хоть и намекали немного на такую возможность, но пиццу рекламировать все же разрешили.

Однако, сейчас эта информация — примерно, как взрыв атомной бомбы. Те, кто собирается поменять власть партии на деньги народа, еще не настолько сильны, чтобы делать это в открытую. Хотя количество сторонников такого обмена неумолимо растет в той же номенклатуре с каждым днем.

И сколько я после этого рассказа протяну?

Так что никакой откровенности в разговорах и никаких серьезных тем про политику и вождей.

— Это сложно объяснить.