|
Сопротивляться ей было почти невозможно, это вызывало острую, почти нестерпимую боль, выжигавшую мозг. Но не сопротивляться Андрей не мог. Это было странное ощущение: словно бы в его теле поселился кто-то еще, перехвативший все рычаги управления. Гумилев бы уже давно сдался и позволил Орлу проглотить себя – он надеялся, что на этом пытка, терзавшая его мозг, закончится, – но что-то ему мешало. И он боролся, боролся до тех пор, пока вырвавшаяся откуда-то из-под черепа вспышка белого пламени не сожгла страшную крылатую тень… …И не бросила Андрея в бездну забвения. В себя он пришел уже в этом обшитом стальными плитами зале. – У вас очень высокий порог сопротивляемости, – сказала старуха. – И в этом ваша трагедия. Андрей остановившимися глазами смотрел, как грязно-белое, мерзкое даже на вид вещество входит в вену Маруси. Маруся закричала. Гумилеву показалось, что он сейчас снова потеряет сознание. Слышать крик дочери было невыносимо, и обморок мог бы сойти за избавление. Трусливое, эгоистичное избавление – ведь боль, которую испытывала Маруся, не уменьшилась бы от того, что ее отец свалился без чувств. Но даже в этом ему было отказано. – Не надейтесь, – скрежетнула зловещая старуха, кривя бескровные губы. – Вы досмотрите все до конца. Это станет гарантией вашего послушания. – Что вам от меня нужно? – проговорил Андрей сквозь стиснутые челюсти. – Вы все узнаете. Со временем. – Папа! – кричала Маруся. – Папочка! Мне больно! – Прекратите! – Гумилев безуспешно пытался напрячь мышцы, чтобы вырваться из рук своих конвоиров. – Я сделаю все, что вы хотите! Только перестаньте мучить ребенка! – В каждом русском сидит маленький Достоевский, – усмехнулась старуха. – Я не ошиблась в вас, господин Гумилев. Она произносила эти слова нарочито медленно, наслаждаясь страданиями Маруси и еще больше – муками Андрея. – Хватит! – Он лихорадочно соображал, каким образом можно заставить эту жуткую старуху прекратить пытку. – Если вы не прекратите немедленно, то ничего от меня не получите! Я же нужен вам живой, не так ли? – Что же вы сделаете, господин Гумилев? Каждое ваше движение контролируется. – Слышали о японских якудза? – В отчаянии он был готов ухватиться за любую соломинку. – Знаете, что они делают, когда попадают в руки врагов? Усмешка сошла с лица его мучительницы. – Вы собираетесь откусить себе язык? Вряд ли у вас это получится… – Если не прекратите пытать мою дочь, – твердо сказал Андрей, – увидите сами. Что-то в его голосе убедило старую ведьму. Она махнула рукой, и блондинка в халате выдернула иглу из вены Маруси. – Ребенку еще какое-то время будет больно, – предупредила старуха. – Сколько вы ввели, доктор Зоммер? – О, сущую ерунду, рейхсфюрер, – с улыбкой ответила блондинка. – Меньше четверти кубика. – Значит, боль будет ощущаться еще примерно полчаса. Полагаю, вы уже поняли, что в моих силах причинить вашему ребенку какую угодно боль. Это было предупреждение. Маруся рыдала, щеки ее блестели от слез. Державшие ее нацистки не обращали на ее плач никакого внимания, они даже не смотрели на девочку, и это равнодушие было страшнее всех угроз рейхсфюрера. – Уведите дитя, – распорядилась старуха. – В ближайшие полчаса ничего нового от нее ожидать не стоит: сплошные вопли и сопли. А с вами, господин Гумилев, мы поговорим. У нее была странная манера вести переговоры, но Андрей был не в том положении, чтобы диктовать свои условия. Уже то, что ему удалось заставить ее прекратить издеваться над Марусей, было чудом. – Кто вы? – спросил он, когда плачущую и упирающуюся Марусю вывели из комнаты. |
