|
Жест этот вышел у нее таким повелительным, что Андрей оборвал фразу. – Не допустим, а согласитесь. У вас нет другого выхода, вы же видели. И не думайте, что сумеете обмануть меня: ваш ребенок останется здесь. – Вы сошли с ума, – рявкнул Гумилев. – Ничуть. Эта девочка… как ее, кстати, зовут? Маруся? Так вот, она будет жить на базе «Туле» под чутким присмотром воспитателей и врачей. Пока вы будете вести себя хорошо и выполнять все мои указания, у вашей дочери не будет никаких проблем. Она будет получать необходимое образование, полезную пищу, будет заниматься спортом. Вы сами видите, какие красивые и сильные девушки вас окружают. Однако если вы вздумаете обмануть меня… или не выполните мой приказ… а хуже того, попытаетесь выдать тайну Четвертого Рейха вашим властям… кара будет немедленной и жестокой. Вы видели, какие страдания способен причинить ребенку даже безобидный диметилфосфаламид. Но в наших лабораториях разработаны куда более эффективные средства. Вам приходилось слышать имя доктора Йозефа Менгеле? А доктора Хирта? Тогда вы можете себе представить, в какие бездны боли и мучений я могу бросить вашу дочь. «Держи себя в руках, – приказал себе Андрей, борясь с желанием придушить сидевшую напротив него в инвалидном кресле тварь, – от твоей выдержки зависит жизнь Маруси…» Вслух он сказал: – При каких условиях вы вернете мне мою дочь назад в целости и сохранности? Мария фон Белов склонила голову набок и стала похожа на старую белую птицу, настороженно вглядывающуюся в приближающегося к ней человека. – Вы должны будете кое-что сделать для Четвертого Рейха. Для верности мы подпишем контракт… скажем, на три года. По истечении этого срока, если вы исполните все наши задания вовремя и без нареканий, вы получите своего ребенка – живого и невредимого. Если же нет… получите все равно, но, скажем, без языка. Или, возможно, без ног – это уж как наши врачи решат. – Тварь, – сказал Гумилев, – мерзкая старая тварь… Мария фон Белов рассмеялась мелким, рассыпающимся, как крупа, смехом. – Как звали вашу бабушку, господин Гумилев? – неожиданно спросила она. Андрей не ответил – просто стоял, покачиваясь от слабости, между двумя своими охранницами и с ненавистью смотрел на рейхсфюрера. – Не трудитесь вспоминать, я знаю, – любезно сказала фон Белов. – Ее звали Екатерина Владимировна, а девичья фамилия ее была Серебрякова, не так ли? – Откуда… – хрипло проговорил Гумилев. – Откуда ты знаешь? – Но-но, – старуха погрозила ему желтым пальцем. – Я почти в три раза старше вас, господин Гумилев, извольте обращаться ко мне на «вы». Мы с вашей бабушкой были в некотором роде знакомы… Она рассеянно потерла тонкий белый шрам, пересекавший ее лицо. – Обстоятельства нашего знакомства были таковы, что за вашей бабушкой остался некий должок. Но, насколько мне известно, Екатерина Владимировна давно умерла, а я, как видите, еще жива и собираюсь жить еще долго. И долг этот мне придется стребовать с вас. – Не понимаю, о чем идет речь, – сквозь зубы сказал Андрей. – Может быть, когда-нибудь, позже, я расскажу вам. Сейчас же просто примите к сведению: если мне придется причинить вашей дочери какое-либо… зло, то я сделаю это в память о ее прабабушке. У Андрея вдруг страшно закружилась голова. «Это галлюцинация, – подумал он, глядя на вращающиеся вокруг него серые стальные стены. – Я на «Земле-2», в рубке, у нас совсем мало кислорода, и я брежу… Нет никаких нацистов, нет страшной старухи-рейхсфюрера, и Марусе никто не колол в вену вызывающий мучения яд…» – Бригитта, – распорядилась Мария фон Белов коротко. |
