Ждет этого дня и Толстячок, который поначалу непременно заскулит, что у него похитили всю выручку, но «под пыткой», то есть схлопотав от главаря пощечину, все-таки выложит положенную сумму. А горилла-кукурузник, само собой, выдует три-четыре пиалы коньяка и будет на седьмом небе!

Спекулянт Ариф и Муталь-татуированный расскажут, как провели за нос милицию. «Во как надо работать, учитесь» — не преминут они похвастать. Ну и так далее — даже продолжать противно!

Словом, сегодня шабаш желтых дивов. Если в древние времена они, согласно легендам, отмечали свои праздники на горе Кухиноф, то нынче, конечно, опять соберутся за городом, в подземелье Бабы-яги.

Сегодня также праздник Янгибагской милиции, точнее, — извините, немного поторопился, — сегодня преддверие праздника. Настоящие торжества наступят завтра, когда все преступники будут у нас в руках. Этого радостного мига ждут все — начиная от работников райотдела и кончая Министерством. Сегодня ночью произойдет последний бой против всего того, что в протоколах по этому делу будет сухо значиться: «Воровство», «клевета», «взяточничество», «спекуляция», «жульничество», «покушение на убийство».

Место боя — подземелье Бабы-яги. Кто знает, вполне возможны и жертвы, и ею может стать Хашимджан. И уйдет он из жизни с пулей в сердце, не успев сказать последнее «прости!» своей любимой бабушке… Я с трудом сдерживаю разыгравшееся воображение и, проклиная свою совсем еще детскую физиономию, стараюсь придать ей подобающее выражение суровой мужественности…

Мы собрались на последнее оперативное совещание. Вот они — все участники операции «По следам Желтого Дива»: я, то есть сержант Хашимджан Кузыев, мой непосредственный начальник, то бишь Салимджан-ака Атаджанов, полковник Али Усманов и энергичный начальник уголовного розыска товарищ Халиков. Все мы озабочены тем, как без особых инцидентов изолировать преступников; поэтому должны разработать тщательнейший план операции и не позже одиннадцати часов представить его в горотдел милиции на утверждение. А время, как известно, не ждет, надо торопиться. И вдруг — надо же! — откуда-то с улицы доносится крик:

— Ха-а-ши-и-им! Хо-о, Ха-аши-и-им!

Я подскочил на месте: так ведь это голос бабушки! Сердце мое затрепыхалось — а вдруг что случилось?

— Ха-а-ши-и-им!

Да, точно, бабушкин голос. Я его узнаю среди тысячи других. Так кричать может только она. Бывало, если я куда-нибудь запропащусь или заиграюсь допоздна, она забиралась на крышу, прикладывала руки ко рту рупором и звала меня точно так же: одновременно ласково и с обещанием взбучки.

Но сейчас-то?! Я за сотни километров от родного кишлака и, поди заберись она хоть на крышу колхозного правления, я бы все равно ничегошеньки не услышал. Фу ты, мне, верно, померещилось. Бывает ведь так, когда человек очень соскучитея, ему видятся и слышатся все те, по ком он тоскует…

— Ха-а-ши-и-им! — повторилось еще раз, громче и требовательнее.

— Бабуля моя! — вскочил я с места и выбежал из кабинета.

Так и есть, бабушка взобралась на скамью у входа, во все горло выкликает мое имя. Длинное платье опоясано белым платком, на голове темная шаль, в руке сучковатый посох, который она всегда берет с собой в дальнюю дорогу. Молоденький милиционер пытался ссадить бабушку с ее пьедестала: «Бабушка, нельзя здесь так орать, вы ведь находитесь у храма охраны общественного порядка!» На что та отвечала: «Отойди, не мешай! У нас все места общественные! Где хочу, там и кричу!» Затем опять затянула:

— Ха-аши-и-им!

— Бабушка!

— Хашим! Жеребеночек мой!

И пошло, и пошло, сами понимаете: объятия, поцелуи, всхлипы, похлопывания по плечу, опять объятия, опять поцелуи…

— Жив, мой жеребеночек?

— Жив, бабуля!

— Дай-ка обнимемся еще разок, свет моих очей.