Присцилла ошеломленно уставилась на него, но потом опомнилась и вежливо кивнула.

– Вы – сама доброта, сэр. Спасибо вам за заботу и предложение, но я отказываюсь. Нет необходимости беспокоить Дом Мендоса моими делами.

Господин дэа-Гаусс секунду колебался. А потом, наученный своим последним общением с лордом йос-Галаном, он решил проявить осторожность. Поклонившись снова с таким же уважением, он пробормотал:

– Как пожелаете, миледи.

Он отступил в сторону, давая ей пройти.

65-й КОРАБЕЛЬНЫЙ ГОД

155-й ДЕНЬ ПОЛЕТА

ТРЕТЬЯ ВАХТА

12.00

– Нет, – ответил Лине Горди, – совсем. – Он сделал ужасающе большой глоток молока. – Наверное, я просто тупой. Или слишком хилый. Как я ни стараюсь, мне никак не удается держаться. Я каждый день прихожу в зал, хватаюсь за перекладину, а Паллин пытается меня оторвать. – Он вздохнул. – И у него всегда получается. И он все твердит, что я должен представить себе свою силу, как реку, которая течет по моей руке и наливается в пальцы, которые хватают перекладину. Но знаешь что? Это… ну вовсе… глупо! Реки ни за что не хватаются.

– Действительно, они этого не делают, – совершенно серьезно согласилась Лина. – Но, наверное, Паллин просто хочет, чтобы ты понял: сила – это нечто текучее. Это… э-э… переменная величина.

Горди недоуменно на нее уставился.

– Тут я тоже смысла не вижу, – решил он. – Либо ты сильный, либо – нет. Быстрота у меня неплохая, но Паллин говорит, что мне надо сначала научиться держаться, а уже потом – как бить или убегать.

– О! – только и отозвалась Лина, встав в тупик.

Она взяла чашку и посмотрела на третьего члена их компании.

Присцилла сидела, обхватив обеими руками чашку кофе и устремив взгляд в ее темные глубины. Она отодвинула обеденные блюда, не притронувшись к ним, и, казалось, была полностью погружена в свои мысли. Но теперь она подняла голову и, сдвинув брови, перевела внимание на мальчика.

– Я знаю одну вещь, которая могла бы помочь, – тихо сказала она. – Тебе это может показаться глупым, но это помогает.

– Я готов попробовать все что угодно, – заявил Горди, со стуком ставя стакан на стол, чтобы подчеркнуть собственную решимость. – Не могу себе представить ничего более глупого, чем слова, будто, думая о реке, станешь сильным.

Присцилла слабо улыбнулась и сделала глоток кофе.

– Чтобы это сделать, – медленно проговорила она, – ты должен закрыть глаза и сесть прямо, но без напряжения, и сделать два глубоких вдоха.

Он выполнил ее указания: передвинулся так, чтобы обе его ноги стояли на полу, и расправил худенькие плечи.

Лина замерла, обратив на обоих свои чувства целителя. Горди источал доверие и юную любовь, не тронутую страхом. А Присцилла…

Полностью исчезли серые и коричневые тона нерадости, холод неучастия. Присцилла стала пламенем – факелом – уверенности и сострадания. Словно потайная дверь в темном и безрадостном погребе вдруг распахнулась, впустив туда все сияние солнца. Лина наблюдала за тем, как Присцилла раскрылась и окружила собой детскую любовь и доверчивость. Ее внутреннее зрение показало ей, как Присцилла высвободила из яркой ткани эмоций Горди одну крепко закрепленную нить уверенности в себе и умело начала плетение.

– А теперь, – сказала она, и Лине показалось, что в голосе подруги тоже прибавилось глубины и звучности, которых только что там не было, – ты станешь деревом, Горди. Сначала представь себе дерево – мощное, крепкое дерево в расцвете своих сил. Дерево, которое не согнет ни один ветер, не сломает ни один снегопад.