Но ты будешь неправа, если станешь относиться
ко мне с недоверием; лучше поддержи во мне это сладостное возбуждение, - оно дает мне жизнь, а тебе нечего его бояться. Я очень хорошо понимаю,
что твое целомудрие испугали бы слова любви, которой ты не хочешь разделить; я знаю, что из гордости ты оттолкнула бы изъявления страсти,
которую ты не желаешь ни пробуждать, ни поощрять. Успокойся же и безбоязненно поклянись мне быть моей сестрой и утешительницей, а я даю тебе
клятву быть твоим братом и слугой. Не требуй от меня большего, - я буду скромен и ненавязчив. С меня довольно, если ты будешь знать, что можешь
повелевать и самовластно управлять мною... но не как братом, а как существом, которое отдалось тебе целиком и навсегда.
Глава 45
Эти слова успокоили Консуэло относительно настоящего, но не рассеяли ее опасений насчет будущего. Фанатическое самоотречение Альберта
вызывалось глубокой и непреодолимой страстью, в этом нельзя было сомневаться, глядя на его лицо и зная его серьезный характер. Консуэло,
смущенная и вместе с тем растроганная, спрашивала себя, сможет ли она и дальше посвящать свои заботы человеку, влюбленному в нее так откровенно
и так безгранично. Она никогда не смотрела легко на подобного рода отношения, а с Альбертом каждой женщине следовало быть особенно осторожной.
Она не сомневалась ни в его честности, ни в его обещаниях, но то, о чем она мечтала, - вернуть ему покой, - теперь казалось ей совершенно
несовместимым с его пламенной любовью, раз она не могла отвечать на такую любовь. Со вздохом протянула она ему руку и, устремив глаза в землю,
замерла, погрузившись в печальную задумчивость.
- Альберт, - проговорила она наконец, поднимая на него взор и читая в его глазах мучительное и тревожное ожидание. - Вы не знаете меня,
если предлагаете столь неподходящую для меня роль. Только женщина, способная злоупотреблять этой ролью, могла бы на нее согласиться. Я не
кокетка, не горда, не считаю себя тщеславной, и во мне нет ни малейшей склонности властвовать. Ваша любовь была бы для меня лестной, если бы я
могла разделить ее; и если б я любила вас, то сейчас же сказала бы вам об этом. Я знаю, что огорчаю вас, еще раз повторяя, что это не так, знаю,
что говорить такие вещи человеку в вашем состоянии - жестоко, и вам следовало бы избавить меня от необходимости произнести эти слова, но так
велит мне совесть, как это мне ни тяжело и как это ни надрывает мое сердце. Пожалейте меня: я вынуждена огорчить, быть может даже оскорбить вас
в ту самую минуту, когда я готова отдать жизнь, чтобы возвратить вам счастье и здоровье.
- Я знаю это, благородная девушка, - ответил Альберт с грустной улыбкой. - Ты так добра, так великодушна, что способна отдать жизнь за
последнего из людей, но совесть твоя - я знаю и это - ни для кого не пойдет на уступки. Не бойся же обидеть меня, обнаружив непреклонность,
которою я восхищаюсь, и стоическую холодность, которая сочетается у тебя с самой трогательной жалостью. Огорчить меня ты не можешь, Консуэло: я
ведь не заблуждался, я привык к жесточайшим страданиям, я знаю, что обречен в жизни на самые мучительные жертвы. Не обращайся же со мной, как с
человеком слабым, как с ребенком без сердца и самолюбия, повторяя то, что я знаю, - ибо я знаю, что ты меня никогда не полюбишь. Мне известна
вся твоя жизнь, Консуэло, хотя я и не знаю ни твоего имени, ни твоей семьи, никаких обстоятельств твоего телесного существования. Я знаю лишь
историю твоей души, а остальное не интересует меня. Ты любила, еще любишь и всегда будешь любить существо, о котором я ничего не знаю, не хочу
знать и у которого я не буду тебя оспаривать, разве только ты сама прикажешь мне это. |