- Не говорите так, синьора, - с живостью воскликнул Порпора, который только что отделался от Буонончини и, подойдя к двум женщинам, слышал
последние слова Вильгельмины. - Не произносите подобного богохульства! Никто не победил Генделя, никто не победит его! Я знаю моего Генделя, а
вы еще не знаете его. Он первый среди нас, и я признаюсь в этом, хотя в дни безумной юности я тоже имел смелость бороться с ним. Я был побежден;
так и должно было случиться, это справедливо. Буонончини, более счастливый, чем я, но не более скромный и не более знающий, восторжествовал в
глазах дураков и благодаря ушам варваров. Не верьте же тем, кто вам говорит об этом триумфе. Он навеки сделает моего собрата Буонончини
предметом насмешек, и Англия когда-нибудь будет краснеть за то, что предпочла его оперы операм такого гения, такого гиганта, как Гендель. Мода,
fashion, - как там говорят, - дурной вкус, удачное местоположение театра, знакомства в театральном мире, интриги и больше всего талант чудесных
певцов, исполнявших его произведения, - все это, по-видимому, взяло верх. Но зато в духовной музыке Гендель одержал над ним колоссальную
победу... Что же касается господина Буонончини, его я не ставлю высоко. Не люблю я мошенников и открыто говорю, что успех своей оперы он так же
"законно" украл, как и успех своей кантаты.
Порпора намекал на скандальный случай, взволновавший весь музыкальный мир. Буонончини, будучи в Англии, присвоил себе честь создания
произведения, написанного Лотти за тридцать лет до этого, что последнему и удалось доказать самым блестящим образом после долгих споров с наглым
маэстро. Вильгельмина пробовала было защищать Буонончини, но ее защита только обозлила Порпору.
- Я вам говорю и утверждаю, - воскликнул он, не думая о том, что его может услышать Буонончини, - что Гендель даже в оперных своих
произведениях выше всех композиторов прошедшего и настоящего. Сейчас докажу вам это. Консуэло, иди к клавесину и спой нам арию, которую я тебе
укажу.
- Я умираю от желания услышать дивную Порпорину, - сказала "посланница", - но умоляю вас, пусть она не исполняет в присутствии Буонончини и
господина Гольцбауэра произведений Генделя - им не польстит такой выбор...
- Ну конечно, - прервал Порпора, - это их живое осуждение, это их смертный приговор!
- В таком случае, маэстро, предложите ей спеть что-нибудь из ваших произведений, - попросила Вильгельмина.
- Ну разумеется! Вы знаете, что это не возбудит ни в ком зависти! Но я хочу, чтоб она пропела именно Генделя. Я этого хочу!
- Учитель, не заставляйте меня сегодня петь, - стала упрашивать Консуэло. - Я ведь только что с дальней дороги...
- Конечно, это значило бы злоупотреблять любезностью вашей ученицы, и я отказываюсь от своей просьбы, - вставила хозяйка дома. - В
присутствии находящихся здесь ценителей, в особенности господина Гольцбауэра, директора императорского театра, не надо ее компрометировать.
Будьте осторожны!
- Компрометировать! Да что вы говорите! - резко оборвал ее Порпора, пожимая плечами. - Я слышал ее сегодня утром и знаю, рискует ли она
скомпрометировать себя перед вашими немцами.
Этот спор, к счастью, был прерван появлением нового лица. Все поспешили приветствовать его, и Консуэло, видевшая и слышавшая в детстве в
Венеции этого тщедушного, высокомерного и самодовольного человека с женственным лицом, хотя и нашла его постаревшим, увядшим, подурневшим,
смешно завитым и одетым с безвкусием престарелого селадона, все-таки сейчас же узнала в нем несравненного, неподражаемого сопраниста Майорано,
известного под именем Кафарелли, или, скорее, - Кафариэлло, как его звали везде, за исключением Франции. |