И он потащил Консуэло к клавесину несколько против ее воли, так как она давно уже не выступала перед такими знатоками и вообще совсем не
готовилась петь в тот вечер.
- Вы меня дурачите, - заявил Кафариэлло. - Это не та девушка, которую я видел в Венеции.
- Сейчас будешь сам судить, - ответил ему Порпора.
- Право, учитель, это жестоко: вы заставляете меня петь, когда у меня в горле еще сидит пыль от пятидесяти миль пути, - застенчиво
протестовала Консуэло.
- Все равно пой! - отрезал маэстро.
- Не бойтесь меня, дитя мое, - обратился к ней Кафариэлло, - я умею быть снисходительным. Чтобы вы не трусили, я буду петь с вами, если
желаете.
- При этом условии повинуюсь, - ответила она, - счастье, которое я испытаю, слыша вас, помешает мне думать о себе.
- Что бы нам спеть вместе? - спросил Кафариэлло Порпора. - Выбери нам дуэт.
- Сам выбирай, - ответил тот, - нет ничего, чего она не могла бы спеть с тобой.
- Ну, тогда что-нибудь твое, маэстро, мне хочется нынче порадовать тебя. И к тому же я знаю, у синьоры Вильгельмины имеются все твои
произведения, переплетенные с восточной роскошью и украшенные позолотой.
- Да, - проворчал сквозь зубы Порпора. - Произведения мои одеты богаче меня.
Кафариэлло взял ноты, перелистал их и выбрал дуэт из "Эвмены" - оперы, написанной маэстро в Риме для Фаринелли. Он спел первое соло с
благородством, совершенством, мастерством, которые мгновенно заставляли забыть все смешные стороны певца, поражали и приводили в восторг
слушателей. Могучий талант этого необыкновенного человека влил новые силы в Консуэло и настолько вдохновил ее, что она в свою очередь пропела
женское соло, как никогда не пела в жизни. Кафариэлло, не дожидаясь, пока она кончит, прервал ее пение бурными аплодисментами.
- Ah, сага! <Ах, дорогая! (итал.)> - восклицал он на разные лады. - Теперь-то я узнаю тебя! Это действительно то дивное дитя, на которое я
обратил внимание тогда в Венеции. Но теперь, figlia mia <Дочь моя (итал.).>, ты - чудо (un portento)! Это говорит тебе Кафариэлло!
Вильгельмина была несколько удивлена и немного смущена, увидев Консуэло еще на большей высоте, чем в Венеции. Несмотря на то, что
выступление в ее венском салоне такого таланта было ей очень приятно, она не без огорчения и ужаса видела, что после столь виртуозного пения
сама она уже не посмеет петь для своих завсегдатаев. Тем не менее "посланница" шумно выражала свой восторг. Гольцбауэр, продолжая ухмыляться
втихомолку, но опасаясь, что в его кассе не хватит денег, чтобы оплатить такой большой талант, проявлял среди всех этих восхвалений
дипломатическую сдержанность Буонончини заявил, что Консуэло выше и г-жи Гассе и г-жи Куццони. Посланник пришел в такой восторг, что
Вильгельмина даже перепугалась, особенно когда увидела, что он снимает с пальца кольцо с большущим сапфиром и надевает его на палец Консуэло,
которая не решалась ни принять его, ни отказать. Неистово стали требовать повторения дуэта, но дверь распахнулась, и лакей доложил о приезде
графа Годица. Все поднялись под влиянием невольного почтения, которое вызывает не самый знаменитый, не самый достойный, а самый богатый человек.
"Вот незадача! - подумала Консуэло. - Нужно же было мне встретить здесь разом, и даже прежде чем я успела предупредить их, двух лиц,
видевших меня во время путешествия с Иосифом! Они, без сомнения, составили себе ложное представление и о моей нравственности и о моих отношениях
с ним. |