|
Консуэло, чуть ли не испугавшись этого страшного шума, не могла в нем разобраться и не заметила предпочтения, оказанного ей по сравнению с Андзолето. В простоте душевной она пожурила его за чрезмерную требовательности к судьбе, но, видя, что ей не удается ни убедить его, ни разогнать его тоску, стала кротко упрекать его за то, что он слишком любит славу и слишком большое значение придает благосклонности толпы. - Я всегда говорила, - сказала она, - что плоды искусства куда дороже тебе, чем само искусство. А вот мне кажется, раз сделал все, что мог, и сознаешь, что это сделано хорошо, то немножко больше, немножко меньше похвал ничего не прибавляют к чувству внутреннего удовлетворения. Помнишь, что мне сказал Порпора, когда я в первый раз пела во дворце Дзустиньяни: "Тот, кто истинно любит искусство, ничего не боится". - Ты и твой Порпора можете питаться прекрасными изречениями, - прервал ее Андзолето с досадой. - Нет ничего легче, как философствовать по поводу горестей жизни, зная только ее радости. Порпора, хотя беден и имеет врагов, все-таки знаменит. Он достаточно за свою жизнь сорвал лавров, чтобы теперь его кудри спокойно седели под их сенью. А ты, чувствуя свою непобедимость, не знаешь, что такое страх. Сразу, одним прыжком взобравшись на верхнюю ступеньку лестницы, ты упрекаешь человека, который не так крепко, как ты, стоит на ногах, в том, что у него кружится голова. Это не великодушно, Консуэло, и крайне несправедливо. А потом твой довод неприменим ко мне: ты говоришь, что надо презирать одобрение публики, довольствуясь собственным; но если во мне нет этого внутреннего сознания, что я пел хорошо? Разве ты не видишь, что я страшно недоволен собой? Разве ты сама не заметила, что я был отвратителен? Разве ты не слыхала, как скверно я пел? - Нет, потому что это не так. Ты был ни лучше, ни хуже, чем всегда. Волнение почти не отразилось на твоем голосе; впрочем, оно ведь скоро и рассеялось. И то, что ты хорошо знал, вышло у тебя хорошо. - А то, чего я не знал? - спросил Андзолето, устремив на нее свои большие черные глаза, под которыми от усталости и огорчения появились черные круги. Консуэло вздохнула и, помолчав немного, проговорила, целуя его: - А то, чего ты не знаешь, надо выучить. Если б только ты захотел серьезно позаниматься на репетициях... Ведь, помнишь, я тебе говорила... Но к чему упреки, - надо поскорее исправить, что можно. Давай заниматься хоть по два часа в день, и ты увидишь, как быстро мы с тобой преодолеем все трудности. - Разве этого можно достичь в один день? - Конечно, нет, но не долее, чем в несколько месяцев. - А ведь я пою завтра и снова выступаю перед публикой, которая больше судит обо мне по моим недостаткам, чем по достоинствам. - Но эта же публика заметит и твои успехи. - Кто знает! А что, если она меня возненавидит? - Она уже доказала тебе обратное. - Да! Так ты находишь, что она была ко мне снисходительна? - Да, дорогой, нахожу: там, где ты бывал слаб, публика все-таки относилась к тебе доброжелательно, а когда ты бывал на высоте - она воздавала тебе должное. - Но пока что со мной заключат самый жалкий ангажемент. - Граф - сама щедрость, он не скупится на деньги. К тому же разве он не предлагает мне столько, что мы оба сможем жить более чем роскошно? - Прекрасно! Значит, я, по-твоему, буду жить твоими триумфами? - А разве я мало жила на твои средства? - Тут дело даже не в деньгах. |
