|
К тому же разве он не предлагает мне столько, что мы оба сможем жить более чем роскошно? - Прекрасно! Значит, я, по-твоему, буду жить твоими триумфами? - А разве я мало жила на твои средства? - Тут дело даже не в деньгах. Пусть он мне платит немного - это мне безразлично, но он может пригласить меня на вторые или на третьи роли. - У него нет никого под рукой на первые; он давно уже рассчитывает на тебя и имеет в виду только тебя. К тому же он очень к тебе расположен. Ты думал, что он будет против нашего брака? Наоборот, он, по-видимому, даже желает этого и часто меня спрашивает, когда наконец я приглашу его на свадьбу. - Вот как! Превосходно! Чрезвычайно благодарен вам, господин граф! - Что ты хочешь этим сказать? - Ничего. Только очень жаль, Консуэло, что ты не удержала меня от дебюта до тех пор, пока мои недостатки, которые так хорошо тебе известны, не были бы исправлены с помощью серьезной работы. Ведь, повторяю, ты отлично знала об этих недостатках. - А разве я не была откровенна с тобой? Сколько раз я тебя предупреждала! Но ты всегда возражал мне, что публика ровно ничего не смыслит. И, услыхав о твоем блестящем успехе, когда ты в первый раз пел в салоне графа, я подумала, что... - Что светские люди понимают в этом не более простых смертных? - Я подумала, что на твои достоинства обратят больше внимания, чем на твои слабые стороны. Да, кажется, так оно и было, и у светских ценителей и у обыкновенной публики. "В сущности, она права, - подумал Андзолето. - И если бы я только мог отложить свои дебюты... Но я рискую быть замененным другим тенором, а тот, уж конечно, не уступит мне своего места". - Ну-ка, скажи, какие у меня недостатки, - попросил он Консуэло, пройдясь несколько раз по комнате. - Те, о которых я не раз тебе говорила: слишком много смелости и слишком мало подготовки; подъем скорее лихорадочный, чем прочувствованный; в драматических местах больше надуманности, чем чувства. Ты недостаточно ясно представляешь себе роль в целом. Разучив ее отрывками, ты видишь в ней только ряд более или менее блестящих мест. Ты не уловил в роли ни постепенного развития ее, ни заключения. Думая только о том, как блеснуть своим прекрасным голосом и некоторым умением, ты показал всего себя сразу, при первом же выходе. При малейшей возможности ты гнался за эффектами, но все твои эффекты были одинаковы. Уже в конце первого акта публика знала тебя наизусть, но, не подозревая, что это все, ждала от тебя еще чего-то необыкновенного, а этого в тебе как раз и не оказалось. Приподнятость исчезла, и голос ослабел. Ты почувствовал это сам и изо всех сил стал форсировать и то и другое. Этот маневр публика поняла, и вот почему, к великому твоему удивлению, она оставалась холодна в тех местах, когда тебе казалось, что ты наиболее патетичен... В эту минуту она видела в тебе не артиста, увлеченного страстью, а только актера, жаждущего успеха. - А как же, скажи, делают другие? - топнув ногой, воскликнул Андзолето. - Разве я не слышал всех, кому последние десять лет аплодировала Венеция? Разве старик Стефанини не кричал, когда бывал не в голосе? И это не мешало публике неистово ему аплодировать. - Это правда. Но я не думаю, чтобы здесь со стороны публики было непонимание. Вероятно, помня старые его заслуги, она не хотела дать ему почувствовать его закат. |
