Джон уставился себе под ноги, боясь смотреть на мужчину.

– Я знаю. Я уволен.

– Думаешь, что так легко отделаешься?

Нет. Джон, конечно, не думал. Джон надеялся, но в глубине души знал, что любое наказание от консультанта окажется суровым.

Его сердце бешено колотилось в груди, и он подумывал просто броситься бежать по улице так быстро, как только получится, – как маленький мальчик, спасающийся от банды хулиганов. Затем рука консультанта легла ему на плечо, и все шансы обнулились. Ведя его по тротуару, Патов вел себя так, словно они с Джоном старые хорошие приятели, гуляющие после стаканчика-другого в баре. Длань на плече отличалась стальной хваткой, и Джон знал: даже если он рванет изо всех сил, ему не скрыться.

В конце квартала они свернули направо и двинулись на менее людную улицу. Мышцы Джона напряглись еще сильнее, поскольку число потенциальных свидетелей становилось все меньше. Твердая рука все еще держала его за плечо. Консультант повел его в переулок, идущий за первым рядом зданий…

Вот только переулка не было.

Джон очутился в здании «КомПрода» совсем один. Он все еще чувствовал призрачное давление на плечо, но Патова рядом не было. Он стоял один в темном коридоре – будто бы на том самом этаже, где работали вверенные его контролю сотрудники, только…

Только коридор был слишком широк. И двери казались какими-то неправильными. И светильники рассылали из-под потолка не обычный свет, а какой-то испорченный.

Это была другая версия «КомПрода». Возможно, именно такой хотел сделать контору Патов. Возможно, это была версия его мечты.

– Где это я? – спросил вслух Джон, осторожно шагая вперед. Слева от него был лифт, и он нажал кнопку на стене рядом с закрытыми металлическими дверями, рассчитывая, что спустится вниз и просто уйдет отсюда, не задавая никаких вопросов. Нажимая на кнопку, Джон отметил, что она неправильной формы, треугольная, а не круглая… но наблюдение не помогло ему подготовиться к тому, что он увидел, когда двери лифта открылись.

За ними не было кабины. За ними вообще ничего не было. Непроницаемый мрак, и ничего более – чернильная тьма, простертая в безграничное ничто.

Трясясь от необъяснимого ужаса, Джон отвернулся – и убедился, что коридор больше не пустует. В дальнем его конце, где расстояние и тусклый свет сговорились навести тень на плетень, слонялась группа темных фигур. С собой они несли два шеста, симметрично выставленных вперед. Один оканчивался факелом. На конце другого болталась отрезанная голова, судя по коротким волосам, мужская.

В панике Джон повернулся в другую сторону и побежал. В здании было тихо, если что-то и рождало звук, то только его собственная тяжелая поступь и сорванное дыхание. По обе стороны от него попадалось все меньше и меньше дверей. Те, что попадались-таки, все были огромные, как замковые врата, обитые планками из темного дерева.

Тишину нарушило детское пение. Тонкие голоса тянули старую песню, известную Джону по воскресной школе: «Весь мир Он взял в свою ладонь». Благодарный за то, что уже не один, с облегчением столкнувшись с чем-то столь безопасным и праведным, как детский хор, Джон поспешил к открытой освещенной двери в конце коридора – откуда, казалось, и доносилось пение.

Но слова, как он понял, подойдя ближе, были не такими, какими должны были быть:

Она взяла все это в рот,

Она взяла всю эту чертову штуку в рот.

Она взяла все это в рот,

Она взяла весь член в свой рот.

Он достиг дверного проема. Певцы не были детьми. Это были изувеченные мужчины – голые кастраты с ампутированными по колени ногами, выстроившиеся на чем-то вроде низких деревянных подмостков.