Крейг положил руку на плечо сына.

– Не волнуйся. Все будет хорошо.

– Мама вот уволилась. Ты ведь тоже можешь. Можно переехать в Нью-Йорк.

Крейг не удержался от улыбки:

– Нью-Йорк? Это еще почему?

– Я не знаю. Но мы можем переехать туда.

– Но все твои друзья здесь. И наш дом здесь. – Он повернул Дилана так, чтобы они оба оказались лицом друг к другу. – Мистер Патов – страшный человек, – признал Крейг. – Он никому не нравится. И тебе с мамой нужно держаться от него подальше. Я тоже буду с ним настороже. Но он же не будет с нами всегда. Как только он закончит свою работу на моей работе – перейдет куда-нибудь еще, а потом мы и вовсе думать о нем забудем. Просто еще немного подождать, и…

Выражение сомнения на лице Дилана было настолько комичным, что Крейг спрятал подбородок в ладонь.

– Со мной все будет в порядке, – пробубнил он сквозь пальцы.

Дилан серьезно посмотрел в глаза Крейгу.

– Я волнуюсь за тебя, папочка. Не хочу, чтобы с тобой что-нибудь случилось. – Более чистого выражения любви Крейгу еще не являлось, и, растроганный до глубины души, он обнял сына.

– Не волнуйся, малыш. Со мной ничего не случится. – Через плечо мальчика он поймал взгляд Энджи. Та не выглядела убежденной, и Крейг улыбнулся ей, пытаясь выглядеть уверенно. Он сам волновался, но не мог сообщить им об этом и молился, чтобы сказанное Дилану оказалось правдой. Чтобы консультант когда-нибудь ушел из их жизней.

34

Энтони Дженерра закончил мыть руки и, нахмурившись, посмотрел на себя в зеркало мужского туалета. Его галстук был слегка перекошен и сдвинут влево, хотя, когда он вышел из дома, все было на нужном месте. Он поправил его, убедился, что зажим держится крепко, и отошел от зеркала, чтобы еще раз взглянуть издалека.

Он выглядел хорошо.

Хорошо выглядеть, чувствовать себя хорошо, делать добро, быть хорошим.

Такую вот доктрину он усвоил в детстве от отца – и старался ей соответствовать.

Он многого добился благодаря родительским связям – хотя и непреднамеренно. Его отец, конгрессмен-республиканец, так настойчиво подчеркивал свою приверженность делу защиты жизни, что к брату Энтони, Басино, родившемуся с синдромом Дауна, относились как к святому – в убыток Энтони. Именно Басино был благословением для семьи, именно он столь многому научил их (в первую очередь, разумеется, состраданию), именно он был таким любящим и жизнеутверждающим, что превращал каждый день в радость. Энтони, напротив, был самым обычным человеком, не вызывавшим вдохновения, и, несмотря на все свои академические достижения за эти годы, он всегда как бы терялся на заднем фоне. Даже здесь, в «КомПроде», он был просто еще одним лицом в толпе, всего лишь одним из многих талантливых профессионалов своего класса, нанятых компанией.

Но вот консультант выбрал его в качестве одного из своих помощников, и Энтони понял – вот оно, призвание. Он идеально подходил для этой работы, и консультант это знал, но Энтони все еще не понимал, откуда этому человеку известно столь многое. Огорченный отсутствием карьерного роста, несмотря на свои значительные личные достижения, Энтони в последние несколько лет начал вести себя… неадекватно. Но он держал все это в секрете, ни одной живой душе никогда не рассказывая о своем досуге.

Все началось с того, что, если его донимали сотрудники колл-центров, он мог сказать им, будто Энтони Дженерра мертв и они говорят с убийцей того, кому так отчаянно – да еще и в такое неподобающее время, – пытались дозвониться. Порой он, впрочем, всего лишь притворялся глухим или умственно неполноценным Энтони Дженеррой.

Потом произошла история с парнишкой из «Макдональдса».

О, тогда-то Энтони и выступил, так сказать, по высшему разряду.