Как любой человек действия, Пит терпеть не мог пустомель. И искренне полагал, что свобода прессы заканчивается там, где начинается его свобода делать дело. Но вот именно сейчас дела не находилось, а ходить с умным видом, раздавая никому не нужные указания, он не любил. Потому что не умел.

В общем, поболтать с девчонкой было самое то, тем более что и повод имелся. Хороший такой повод, увесистый, по прикидкам Пита – фунта на полтора. Или даже два с половиной. Вот только где он, этот самый повод…

– Эээ… мисс… – начал он, подойдя, но девица, не открывая глаз, скорректировала:

– Катрина.

– Катрина, – не стал спорить Пит, – а почему вы…

– Ты.

– Почему ты не стреляла?

Правый глаз его собеседницы приоткрылся, и Старки чуть не отшатнулся: ещё полчаса назад этот глаз был карим. Теперь – голубым.

– А с чего ты взял, что мне было из чего стрелять?

– С того, что, если не из чего, значит, я не Пит Старки. А я – Пит Старки, стало быть, ствол у тебя есть. Я только никак не соображу, где, и меня это нервирует.

Теперь на Пита смотрели оба глаза. Левый так и остался карим, что успокаивало. Хотя и не слишком.

– Не нервничай, – с усмешкой, кривой, неожиданно очень мужской, посоветовала Катрина.

Её рука скользнула влево, к скрытому сбруей поясу, миг – и она уже держала пистолет, несомненный «хильдегард», только какой-то нестандартный, должно быть за счет слишком широкой рукояти. Кстати, держала Катрина ствол очень правильно, дулом вниз и от Пита. Щелчок, короткий лязг, обойма на ладони:

– Любуйся.

Старки принял обойму, выщелкнул патрон, вгляделся, и тихонько присвистнул.

– Вот именно, – кивнула девушка. – Прикинь: этот тип стоит на отбойнике, за ним – грузовики стеной. Я стреляю, пуля прошивает его насквозь и попадает – совершенно случайно! – в топливный элемент. А дальше…

Но Пит перебил ее:

– А дальше мы взлетаем до самых ангелов и долго объясняем им, что самоубиваться вовсе даже не собирались, просто так получилось. Понимаю. Молодец, сообразила.

Теперь усмешка была типично женской, усталой и немного грустной. Почти материнской:

– Не в соображениях дело. В кораблях и станциях быстро отучаешься хвататься за ствол. Кроме того, я – «клинок», а это… ммм… накладывает. Мы немного по-другому… не думаем даже, это что-то вроде рефлекса, понимаешь? Сначала – холодняк, огнестрел потом.

– «Клинок»? – хмыкнул подошедший Коул.

Его уже перевязали, рану обезболили, но Дерек всё равно пребывал в отвратительном настроении. И даже ведро патоки, вылитое на его уши мэром, поставленном в известность о благополучном завершении контртеррористической операции, не спасало положения.

– По-моему, есть ещё одно слово. Более походящее.

– Ага, – невозмутимо согласилась девушка. – Ты, надо полагать, имеешь в виду слово «убийца». И ты прав. Я умею и это тоже. Получше многих, кстати. А теперь…

Голос её вдруг стал угрожающе низким, а ночной воздух словно сгустился. Разноцветные глаза полыхнули лепреконовым золотом и окровавленной сталью.

– Теперь выключи «честного копа», включи простую «честность», и скажи: где бы мы были сейчас – все мы! – если бы я этого не умела.

Она помолчала, и тихо, утомлённо закончила:

– Чем трепаться попусту, нашёл бы мне лучше что-нибудь пожрать. Что угодно. Шоколадку, печенье… согласна даже на собачьи сухари.