Я сменил ракурс изображения и увидел себя, мирно почивающего на любимом матрасике. Хотелось бы приврать, что лежал я в обнимку со стройной брюнеткой из аспирантуры, но буду честен даже в мелочах. В ту ночь я спал один. Часы показывали три двадцать две ночи. Рядом с матрасом мерцал непогашенный экран локальной станции, на нем я разглядел финальные титры какого-то французского фильма. Готлиб подошел к экрану и погрузил в него свои ручонки. На его лице появилась глумливая улыбочка. Какая скотина! Похоже, он ковырялся в моих личных файлах, и хилая бесплатная защита никак не препятствовала ему. Я раздраженно промотал запись вперед, но ничего интересного больше не произошло. Он повозился с моим компьютером и ушел, аккуратно закрыв за собой дверь. Я сразу же создал файл заявления в прокуратуру и в соответствии с шаблоном внес туда факт незаконного проникновения в жилище, дополнив информацию записями видеодатчиков и отчетом дверного демона.

Дрожа от ненависти и нетерпения, я переключился на предпоследний визит Готлиба, который состоялся за четыре дня до вчерашней вечеринки. По уму, следовало бы просмотреть записи в хронологическом порядке, но я торопился. Мне не терпелось узнать как можно больше об этом подонке, подло проникшем в мой дом. Я жаждал скорейшего возмездия. Все записи сегодня же будут переданы в компетентные органы. Пусть там знают, что я не сумасшедший. Я — жертва преступления. Правда, пока еще не совсем понятно, какого рода это преступление. Кто его совершил, в общем-то, ясно, но зачем он это сделал и в чем оно состояло, еще предстоит выяснить. Не для дискредитации же Светозара Ломакина в глазах участкового милиционера затеяна столь хитроумная игра. Запись грузилась несколько секунд, и мне уже захотелось перезапустить просмотр, когда окошко, наконец, стабилизировалось, и я увидел себя сидящим на собственной кухне и мирно беседующим с Бореем Готлибом.

— Борей, дружище, — сказал я так, будто не одну сотню лет знал этого мерзавца. — Мне потребуется некоторое время, чтобы найти подтверждение твоим словам. Я был уверен, что Сашка Титов умер три года назад. Я скорбел и исправно носил тюльпаны на его могилку. Кстати, мы с тобой вместе это делали.

— Можешь мне не верить. — Готлиб брезгливо поморщился, будто я сказал какую-то несусветную непристойность, — Но попробуй хотя бы на этот раз воспользоваться своим мозгом. Принудительная смена тела и твое нынешнее положение втыканутого студента с ампутированной памятью ни о чем тебе не говорят?

— Ровным счетом ни о чем, — голос, неотличимый от моего, звучал легко и уверенно. — У меня всегда было много жестких оппонентов. Если бы ты знал, сколько врагов мегаколлективизма я помножил на ноль, ты бы не удивлялся моему положению. Многие бы хотели отделить мою шкуру от мяса с помощью зубочистки и медленно поджарить то, что осталось на спичках, однако сейчас речь не об этом. Ты обвиняешь нашего общего друга в узурпации власти. — Я увидел, как мои губы на мгновение сжались, будто я пытался удержать во рту рвущееся на свободу змеиное жало. — Ты говоришь, что он положил болт на волю Человечества, за счастье которого всю жизнь сражался, — слова произносились с некоторой задержкой, словно их по очереди заряжали в тугой магазин. — Я в это не верю.

— Не нужно верить. Нужно захотеть понять и не тупить, — пренебрежительно процедил Готлиб.

— Какие у тебя есть доказательства того, что он пересадил свой мозг в тело Золина? Ты пользуешься непроверенной информацией. Я могу убить Золина, как ты просишь, но я не убийца. — Мой двойник сжал руки в кулаки. — Я не убиваю просто так! Даже если все, что ты говоришь, чистейшая правда, при устранении Верховного неминуемо погибнут ни в чем не повинные люди. Мне хватило пятнистого. Клянусь, что больше подобное не повторится.