Она сняла с него очки и посмотрела ему в глаза. Ему с трудом удалось сфокусировать взгляд; ее лицо вращалось на фоне купе. Даже когда он закрывал глаза, оно продолжало стоять прямо перед ним. Он подумал, что уже никогда не сможет от него избавиться.

Она улыбнулась:

— Ну вот, надеюсь, теперь ты беспомощен, как новорожденный младенец. Наверно, ты очень голоден и хочешь пить. Но ты сам понимаешь, милый, что пока я ничем не могу тебе помочь. Когда мы прибудем в Стокгольм, я прослежу за тем, чтобы ты пообедал в последний раз.

Как только поезд миновал Хельсборг, она сделала ему еще одну инъекцию и отправилась в вагон-ресторан. Уайлд смотрел в окно на бесконечные снежные поля, где в глубоких сугробах, похожих на прессованную пудру, мелькали поселки и деревни, пролетали мерзлые озера и заиндевевшие леса, опутанные прозрачной белой паутиной. Поезд шел безупречно плавно, однообразная белизна действовала усыпляюще, отдаленный звук тепловозных свистков навевал дрему, даже редкое жилье не нарушало этой монотонности: глядя на них, Уайлд вспомнил, что практически шее сельские дома в Швеции построены из одного и того же красного камня. Он заснул. Лицо Ингер продолжало кружиться в воздухе. Он подумал, что ее преимущество перед ним было даже больше, чем ему казалось раньше. Кроме физического превосходства, достигнутого с помощью наркотика, сама ее женственность играла здесь немалую роль. Он спрашивал себя, не было ли во время их краткого столкновения, случившегося в начале этого кошмарного путешествия, одного момента, когда он не смог сконцентрировать все свои силы, потому что в его прошлом была убитая им женщина, а Ингер во многом напоминала ему ее.

Дверь хлопнула. Она взяла его за подбородок и подняла ему голову:

— Решил поспать? Хорошая идея. Уже четвертый час, а в Стокгольме мы будем только около семи, если повезет. Я неплохо пообедала. Еда так себе, ничего особенного, но они нашли для меня «Дайдесхаммер» пятьдесят третьего года. Это единственная бутылка во всем поезде. Думаю, тебе бы оно тоже понравилось.

Она разбудила его после Никопинга и сделала еще один укол. Было уже темно, и завихрившийся из-под колес снег заволакивал окно, погружая их в белый туман. Он смотрел, как она причесывает волосы. Ее движения были напряженными, и больше она не улыбалась.

В начале одиннадцатого они проехали мост у Содермалм. Стокгольм сиял впереди морем неоновых огней, в ясном небе стояла полная луна, заливая своим светом весь Малар, от берега до берега покрытый льдом. Чайки и лебеди копошились на его поверхности, как разметанные ветром листья, а Стадхузет испускал к небу тихое свечение, словно некая экзотическая пустыня, состоявшая по преимуществу из взбитых сливок. Однако скоро Уайлд заметил, что воздух здесь гораздо мягче и теплей, чем в Копенгагене. Впрочем, после жары, стоявшей в поезде, он все равно казался чересчур холодным. Когда носильщики вынесли из вагона кресло-каталку и подняли его по лестнице во внутренний двор вокзала, Уайлд почувствовал, как его ударил в грудь холодный увесистый кулак мороза, от которого сразу прервалось дыхание и выступили слезы.

— Боже мой! — Ингер притопывала ногами и хлопала в ладоши. — Сколько же сейчас градусов?

Она говорила по-шведски.

— О, сегодня очень холодно, мадам, — ответил носильщик. — Но все-таки не так холодно, как обычно. Совсем не так. Чувствуется, что будет оттепель.

— Трудно в это поверить.

Ингер прошлась взад и вперед по площадке, потирая руки в перчатках и глядя на пассажиров, которые, дрожа, выстроились в очередь к такси.

— Это просто преступление, заставлять людей ждать на таком холоде, — пробормотала она. — Прости, что тебе приходится это выносить, милый.