Возница умолк. Феклистов стоял в карете и озирался по сторонам, не выпуская из рук пистолетов.

— А ты ждал сообщников?! — хмыкнул я. — Ты видишь, традиции здесь таковы, что скоро разбойникам будет ни к чему брать на дело оружие.

Мы проехали версту, и Феклистов опустился на сиденье.

— Эти мерзавцы непременно созовут друзей и подстерегут нас на обратном пути, — сказал я.

— Но раз уж мы знаем об этом, — ответил он, — то окажемся дураками, если позволим завлечь себя в ловушку.

Я поежился, а Артемий положил руки с пистолетами на колени. И только когда мы въехали в Лондон, он спрятал оружие в деревянный футляр.

— Однако же погода в Англии такова, что я хотел бы в зимние месяцы иметь регулярные назначения в миссии, — сказал он.

— В Петербурге уже вполне тепло, — промолвил я.

— Все-таки здесь март лучше, — вздохнул Артемий и добавил: — Решительно, граф Воронцов неплохо устроился…

— Неплохо! — выдал я с сарказмом. — Ты забыл, что в числе депеш, которые мы везем, рескрипт императора о конфискации принадлежащих графу Воронцову имений?!

Феклистов вскинул брови и хмыкнул, выдав удивление о том, что и впрямь забыл о той неприятной новости, которую предстояло сообщить графу Воронцову. Он отвернулся и некоторое время молчал. Мимо проплывали дома из красного кирпича, местами почерневшего от въевшейся сажи. По напрягшимся скулам Артемия было видно, что лондонская архитектура его не занимала, он мучился какими-то тревожными сомнениями.

— Год назад государь отправил Воронцова в отставку с поста чрезвычайного и полномочного посла. А теперь еще и конфискация, — наконец с досадой произнес Феклистов.

— Переживаешь за него? — спросил я.

— А ты — нет? — вопросом на вопрос ответил Артемий.

— Я не знаком с ним, — обронил я.

— Это большой удар — потерять все на пятьдесят седьмом году жизни, — с сочувствием покачал головой Феклистов. — Он уже не молод. Шанса наверстать упущенное, скорее всего, уже не получит. Это обидно. Обидно и горько на склоне лет оказаться забытым. Еще страшнее нищета.

Я взглянул на собеседника. Похоже, он испытывал искреннее сострадание к графу Воронцову. Я и сам был не в восторге от предстоящей встречи. Но меня больше огорчала роль печального вестника, чем судьба впавшего в немилость сановника.

— Ты еще молод. Тебе не понять, — помолчав, сказал Феклистов.

— А ты будто стар! — буркнул я.

— Нет, еще нет, — с готовностью согласился Артемий. — Но я уже в том возрасте, когда понимаешь, что времени впереди не так уж и много.

— Я слышал, что Лондон на многих навевает тоску и скуку. Что-то тебя потянуло на философию. Может, заразился английским сплином, — сказал я.

— Просто я думаю, насколько это разумно со стороны государя нашего Павла Петровича поручать столь важное дело человеку, которого год назад он прогнал со службы, а теперь еще имения отобрал.

— Ты что? Ты это серьезно? — хмыкнул я.

Артемий молчал, провожая взглядом угловатые эркеры с большими окнами, в которых мелькали англичашки. Многие топили камины, из чего я заключил, что ночи в Лондоне пока холодные. Над трубами взвивался дым. И казалось, что мы вдыхаем угольную пыль.

— Кто его знает, — задумчиво промолвил мой спутник. — Поставь себя на его место. Ты получил от жизни все, о чем мог только мечтать. Ты генерал от инфантерии, служил послом, был обласкан многими почестями и царской милостью.