— Ума не приложу, как я завтра уеду? — вздохнул я. — Неужто если бы несчастье случилось со мной, Артемий и пальцем не шевельнул бы, чтобы найти и покарать убийцу?

— Друг мой! — воскликнул Семен Романович. — Вы рассуждаете так, словно вынуждены бросить покойного друга стервятникам в пустыне. А как же я и Николай Николаевич? Мы не останемся равнодушными к соотечественникам!

— Не знаю, удастся ли нам докопаться до истины, — поддержал его Новосильцев, — но в одном будьте уверены: мы сделаем все возможное, чтобы раскрыть преступление.

— Простите, господа, — ответил я, — нисколько не сомневаюсь в этом. Но… Семен Романович, вы же более не являетесь…

— Но это не служебный, а человеческий долг, — перебил меня граф Воронцов. — В любое другое время вы должны были б остаться. Но сейчас на чаше весов судьба мира и тысячи жизней.

— Что ж, вы правы, — вынужденно согласился я. — Завтра утром я отправляюсь в обратный путь.

Ночью меня мучила бессонница. Я чувствовал себя предателем по отношению к покойному Артемию Феклистову. А кроме того, не давали покоя мысли. Все было бы просто, окажись убийцами наши незадачливые грабители. Но раз душегубцы не они, то кто?

Зачем кому-то понадобилось убивать Феклистова? Он помчался вдогонку за каким-то старым знакомцем, будучи уверенным, что этот знакомец обрадуется встрече. Значит, можно с уверенностью предположить, что убил его кто-то еще. Но куда пропал этот знакомец? Почему он не вступился за Артемия? А если вступился, но не смог защитить, то почему убежал, почему не оказал содействия полицейскому расследованию?

Затем я вспомнил сомнения Артемия относительно порядочности графа Воронцова. Феклистов не исключал, что, оказавшись в бедственном положении, Семен Романович не погнушается подстроить ограбление. Выяснилось, что граф Воронцов еще до нашего приезда узнал о том, что император лишил его имений. Если следовать логике Феклистова, Семен Романович мог подготовить ловушку заблаговременно, и несчастный Артемий в эту ловушку и угодил. Выходило, что и я ни на секунду не могу чувствовать себя в безопасности.

Но в таком духе можно было рассуждать, если не знаком с графом Воронцовым лично. Уж не знаю, каким образом его отец заработал прозвище «граф Роман — большой карман», но его сын был человеком чести — в этом я не сомневался.

Почти не сомневался.

На этом «почти» размышления мои были прерваны. Скрипнула дверь