Кип замер. Его зазнобило.

По стенам метались огромные чудовищные тени, они таяли, уплощались, вновь рвались вверх.

– Когда в тридцать седьмом я приехал на Кокину, – продолжал Бонифаций, – здесь не было ни констебля, ни государственных чиновников. В церкви царили разор и запустение – за несколько месяцев до моего приезда здешний католический священник подхватил лихорадку и умер. И я стал священником; лучшего способа приобрести определенную власть над людьми и спрятаться от моих гаитянских врагов не было. Священник ничего не смыслил в вуду, и мне оказалось нетрудно найти последователей. Ко мне пошли за советом и помощью, я стал их хунганом и одновременно законным защитником; я насаждал суровые, пожалуй, даже чересчур суровые законы, и карал зло единственным известным мне способом: око за око.

Потом началась война. Англичане пригнали сюда своих людей и корабли и назначили констебля приглядывать за островом. И хотя это был хороший, честный и справедливый человек, такой, как ты, настоящий закон на Кокине представлял я. Власть – а значит, и ответственность – была моей. Когда это проклятое железное чудище явилось из глубин, обрушило на остров шквал огня и перебило тех, кого я любил, я понял, что должен вмешаться.

Я видел растерзанные трупы, они преследовали меня в кошмарах, убитые тянули руки из могил и звали меня, я слышал их шепот в мертвой тишине, и я сломался. У меня была сила, я знал заклятия, которым обучил меня зобоп, верховный колдун, и с этой силой не могло сравниться ни одно мирское оружие.

Бонифаций помолчал, разглядывая свои морщинистые руки.

– Я знал, что чудовище вернется, сквозь пот и боль в наркотическом сне я увидел, как Корабль Ночи приближается к Кокине, увидел горящий грузовой корабль и смерть, плывущую по морю. Чудовище возвращалось, я знал, что должен ждать.

В ту ночь, когда пламя рвалось в красное от зарниц небо, когда над Бездной кипел бой, а корабли кружили над своей добычей, я развел на берегу костер и принялся за дело. Я просил Дамбаллу заточить эту лодку в море и Барона Субботу – лишить ее своей милости. Это было нелегко… я трудился много часов, молясь про себя, чтобы лодка не ускользнула раньше, чем я закончу.

В трансе я увидел лодку, укрывшуюся в Бездне, среди бурлящих черных потоков; я увидел, как ее засыпало песком. Они оказались в ловушке и не могли вернуться, чтобы вновь причинять страдания моему народу – никогда. Отныне им, позабытым смертью, предстояло вечно сходить с ума от недостатка воздуха, вечно гнить заживо. Сквозь песок и сталь, словно глаза у меня были повсюду, я видел их – сбившихся в кучу, тяжело дышащих остатками мало-помалу убывающего воздуха. Мысленно я увидел, как к ним протянулась узловатая черная рука; они задрожали, точно их коснулся сам Дьявол. Я услышал голос – тихий, мягкий как бархат, холодный и грозный как сталь, неведомо, мужской или женский, – он шептал: началось. Не знаю, когда я очнулся от своего транса. Я сидел перед остывшими углями, а британские корабли ушли. На колдовство я потратил два дня.

Теперь эти твари существуют на границе между жизнью и смертью, но я не могу ускорить их умирание, Кип, а кроме того, сейчас за ними сила, которую я не предугадал. Ненависть – оттого, что они страдают, оттого, что мы живые, а они… уже нет. Для них мы по– прежнему враги, а на дворе все еще сорок второй год. Теперь ты понимаешь, почему я хотел, чтобы ты утопил эту лодку…

– Нет… – прошептал Кип. Он потряс головой. – Нет!

– Я создал их, и теперь ничего нельзя сделать.

– НЕЛЬЗЯ СИДЕТЬ СЛОЖА РУКИ! – рявкнул Кип, и его голос эхом разнесся по церкви.