И опять услышал.

Откуда-то издалека неслась приглушенная барабанная дробь.

Кип сел, откинул одеяло и поднялся. Майра пошевелилась и медленно оторвала голову от подушки.

– Все в порядке, малышка, – шепотом сказал Кип. – Спи. А я пойду выйду на воздух.

– Куда это ты собрался? – спросила Майра, протирая глаза. – Который час?

– Самое начало четвертого. Ложись досыпай. Я ненадолго. – Он уже влез в штаны и застегивал рубашку. Майра натянула на себя одеяло. Кип подошел к окну, выходившему на гавань. Снаружи было темно, хоть глаз выколи, лишь в небе мерцали бесчисленные звезды, словно огни в рубках тысяч призрачных судов на черной глади океана.

Потом снова застучали барабаны, глухой рокот эхом разносился по джунглям. По спине у Кипа поползли мурашки. «Черт бы все это побрал!» – подумал он, влезая в ботинки, и как можно тише вышел из дома.

Он поехал в сторону Фронт-стрит, повернул и повел джип через окутанную тьмой деревню на самом краю гавани к джунглям. В лицо бил ветер; Кип искал, не горит ли где свет, не идет ли кто по улице, но деревня словно вымерла. Кто кроме него слышал барабаны? Сколько человек лежали в темноте, стараясь прочесть послание, которое предрассветный ветер с моря разносил по всему острову? Кип догадывался, что это: Бонифаций шаманил в честь лодки. «Будь ты проклят!» – чертыхнулся про себя Кип, продолжая высматривать освещенные окна. Я здесь закон, единственный закон, закон, которому божки Бонифация не указ.

На мостовой Фронт-стрит – джунгли здесь склонялись над дорогой странными темными силуэтами – стояли какие-то люди. Когда фары джипа осветили их, они метнулись в сторону, так быстро, что Кип не успел разглядеть их лица, и в считанные секунды исчезли в зарослях. Подъезжая к церкви, Кип увидел, что в ней темно и пусто. Он остановил джип и несколько секунд сидел неподвижно, прислушиваясь. Когда вновь грянула короткая и все еще довольно далекая барабанная дробь, Кип определил направление. Он вынул из специальной коробки на полочке над задним сиденьем фонарик, включил его и вышел из джипа.

Узкая тропинка вела мимо курятника в колючие заросли; Кип пошел по ней, стараясь шуметь как можно меньше. Джунгли обступили его, черные, непроницаемые и безмолвные, лишь звенели в тишине ночные насекомые. Через несколько минут Кип расслышал обрывки фраз, внезапный испуганный хор женских голосов, властный, проникнутый силой мужской голос, и все это было пересыпано быстрой, то затихающей, то вновь непредсказуемо взрывающейся барабанной дробью. Он зашагал дальше и не сошел с тропы даже тогда, когда пришлось ползком пробираться под густым пологом гибкого жесткого кустарника. Голоса звучали все громче, лихорадочней, и наконец Кип заметил впереди проблеск света. Размеренно стучали барабаны, сплетая воедино три или четыре разных ритма, – громче, громче, и каждому удару эхом вторил крик или вопль, словно сами барабаны вскрикивали от боли или наслаждения. Шум нарастал, он заполнил голову Кипа – неистовство диких вольных звуков. Но сквозь эту какофонию пробивался один голос, поднимаясь от шепота до крика:

– Змей, змей, о Дамбалла-ведо папа, ты змей. Змей, змей, ПРИЗОВУ ЗМЕЯ! Змей, змей, о Дамбалла-ведо папа, ты змей…

Джунгли внезапно расступились, и Кип, поспешно выключив фонарик, затаился в темноте. На поляне в широком кольце пылающих факелов стояла маленькая трехстенная, крытая соломой хижина. Перед самой хижиной, окруженной выкрашенными черной и красной краской камнями, рвался ввысь к сплетенным кронам костер.