|
Перед самой хижиной, окруженной выкрашенными черной и красной краской камнями, рвался ввысь к сплетенным кронам костер. Перед костром была нарисована мукой странная геометрическая фигура, в углах которой расположились самые разные предметы: бутылки, белый крашеный железный горшок, мертвый белый петух и что-то, завернутое в газеты. Барабанщики сидели за костром, в круге из тридцати пяти– сорока человек – одни лежали ничком на мягкой земле, другие вертелись волчком, как одержимые, третьи сидели, глядя широко раскрытыми остекленелыми глазами в костер. Барабаны неистовствовали, Кип заметил, что с полуобнаженных фигур вокруг костра срываются капли испарины. Один из танцоров запрокинул голову и стал лить в рот ром из бутылки; выплеснув остатки себе на голову, он понесся дальше, подхваченный безумным ритмом. По лицам и обнаженным торсам струился пот. Кип различил резкий, незнакомый сладковатый запах: один из танцующих изогнулся и бросил в огонь горсть какого-то порошка; последовала яркая белая вспышка, и языки пламени исполнили короткий буйный танец, залив всю поляну красным светом. Человек в черном костюме высоко подпрыгнул и припал у костра к самой земле, потрясая над головой трещоткой. Это был Бонифаций. В стеклах его очков блестело отраженное пламя, по подбородку стекал пот, а он размахивал трещоткой, крича:
– Дамбалла-ведо папа, сюда, Дамбалла-ведо папа, сюда… Какая-то женщина в белом головном уборе упала наземь рядом с ним, дыша часто и тяжело. Она мотала головой, глаза блестели то ли от рома, то ли от марихуаны; лежа на животе, она извивалась всем телом, словно хотела заползти в костер. Это была жена Кифаса. Накануне Кип заезжал к ней: она сидела в темном углу и бормотала какие-то слова, которых он не смог понять. Бонифаций затряс трещоткой, теперь – в такт барабанам, сунул руку в белый горшок и извлек оттуда толстую змею, которая немедленно обвилась вокруг его руки. Появление змеи было встречено криками и визгом. Бонифаций поднял ее, выкрикивая: – Дамбалла-ведо папа, ты Змей. Змей, о змей, Я ПРИЗОВУ ЗМЕЯ! Сердце Кипа стучало, как паровой молот, а голова раскалывалась от невозможного шума. Барабанщики ускорили ритм, на их руках напряглись мышцы, капли пота летели во все стороны. Кипу с великим трудом удалось расслышать свои мысли; стук барабанов и крики тревожили его, проникали в ту часть его прошлого, которую он наглухо закрыл от себя, туда, где жили страшные воспоминания и ухмыляющиеся маски, развешанные по соломенным стенам. Бонифаций повернулся и, точно живым плащом, обернул плечи женщины змеей. Громко вскрикнув, вдова Кифаса огладила ее. Преподобный отложил в сторону тыкву-трещотку, поднял над головой завернутый в газеты предмет и волчком завертелся перед огнем, выкрикивая что-то по-французски. Змея ползала по рукам старухи, а та играла с ней, дразнила: те-те-те-те. Бонифаций взял бутыль с прозрачной жидкостью, вылил ее содержимое себе в рот и задержал там, распаковывая тем временем таинственный предмет. При свете костра Кип увидел грубо вылепленную из воска подводную лодку. Бонифаций швырнул бумагу в костер, прыснул на восковую фигурку жидкостью, которую держал во рту, и под подстрекающие крики простер руки к костру, гримасничая и дико вращая глазами. В следующий миг тепло костра подтопило воск, Бонифаций принялся мять его руками и мял до тех пор, пока тот не потек по его рукам. Когда скульптурка превратилась в бесформенную массу, Бонифаций швырнул остатки в огонь и отступил от костра. Собравшиеся разразились еще более громкими криками и заплясали как одержимые. Бонифаций плюнул в костер. Старуха уставилась змее в глаза, приподняла подбородок, позволила твари обследовать свои губы раздвоенным языком и сама подставила ей язык. Они походили на любовников из кошмара. Когда женщина открыла рот, впуская туда змеиное жало, Кип не вытерпел и вышел из кустов на свет. Первым его заметил один из барабанщиков; разинув рот от неожиданности, он сбился с ритма. |
