Рвали живую плоть.

Другой звук, громкое жадное чавканье, заставил Гудлоу попятиться от загона. Он налетел на жену, и та вцепилась в него, дрожа, – она увидела.

Вокруг свиных туш в загоне сгрудились какие-то фигуры, они алчно, торопливо рвали мясо руками и с хлюпаньем пили кровь, ручьями струившуюся по земле. Фонарь выхватывал из темноты то спины животных, то, на долю секунды, неведомых тварей, и похожих и непохожих на людей. Оказавшись на миг в луче света, они вскинули головы, и от ужаса у Гудлоу перехватило дыхание. Тварей было три, они сидели на корточках среди кровавого озера, над растерзанными тушами, и свет фонаря отражался в их глазах бушующим пламенем преисподней.

– Господи Иисусе, – хрипло прошептал Гудлоу.

Твари, закрывая костлявыми руками лица, отпрянули в темноту. Жена Гудлоу вскрикнула; темные тени, полускрытые облаком пыли, поднялись во весь рост, Гудлоу выронил фонарь, и они растаяли во мраке, ковыляя, как больные костоедой старики.

Гудлоу и его жена не двинулись с места. Женщина плакала, Гудлоу негромко повторял: «Ну, будет, будет, успокойся». В отдалении послышался хруст веток – это твари ломились через подлесок. Постепенно шум затих, но еще очень нескоро фермер решился неуверенно подойти к загону.

– Возвращайся в дом, – велел он жене. Она замотала головой, и Гудлоу рявкнул: – А НУ!

Жена попятилась, боязливо поглядывая на стену джунглей у него за спиной, и бегом кинулась к дому.

Гудлоу обошел загон и увидел прореху в сетке. Перешагнув через обломки досок, он опустился на колени рядом с тушами и осмотрел раны. У обеих свиней было разорвано горло, порваны сосуды, перекушены шейные позвонки. Под ногами были раскиданы большие куски мяса и клочья щетины. Животные в загоне еще волновались, они испуганно сбились в угол, как будто загипнотизированные светом фонаря. Гудлоу выпрямился, переступая через стынущие лужи, подошел к сетке и вгляделся в кусты подлеска. Неведомые твари нападали и убивали как звери, но в тусклом свете фонаря они показались ему похожими на людей. Старых и… да – больных. Чем-то вроде проказы: на лицах недоставало кусков плоти, на выставленной вперед руке было всего два пальца, голову разъедали какие-то желтые болячки. Он задрожал, неподвижным взглядом уставясь в темноту.

Покинув загон, Гудлоу заторопился к дому, зная: эти твари, кем бы они ни были – людьми, зверями или кошмарной помесью первых со вторыми – могут вернуться, а значит, непременно нужно зарядить ружье, которое лежит у него под кроватью.

Суббота на Кокине была базарным днем: на прилавках грудами громоздились товары – бананы, кокосы, папайя, маис, кукурузные початки, табак, всевозможные овощи, – а в тени крытого соломой навеса стояли огромные ведра со льдом, а в них – рифовые окуни, желтохвосты, кальмары и груперы. Чуть поодаль были аккуратно сложены вязанки сахарного тростника: ребятишки охотно покупали сладкие стебли. Хрюкали свиньи, натягивая веревки, которыми были привязаны к вбитым в землю шестам; по соседству в картонных коробках квохтали цыплята. На пятачке тени стояло кресло-качалка – покачиваясь в ней, старик в соломенной шляпе рассказывал о привидениях столпившимся вокруг ребятишкам с круглыми от страха глазами. Все что-то пробовали, громко торговались, жарко спорили о том, какой маис слаще, восточный или северный – и товар переходил из рук в руки.

Дэвид Мур с завернутым в газету рыбным филе под мышкой и пакетом овощей в руках робко пробирался через толпу в самой гуще водоворота красок, музыки, оглушительных азартных голосов. У лотка, где торговали напитками со льда, он задержался, чтобы купить лимонад, и опять был подхвачен плотным людским потоком. Он заметил в толпе знакомых, но никто не заговаривал с ним, а те, кто ловили на себе его взгляд, поспешно отворачивались и принимались перешептываться, оживленно жестикулируя.