|
Мур знал, что он пария – ведь это он нашел и вызволил из водного плена немецкую лодку – и ему почему-то делалось стыдно под этими напряженными тяжелыми взглядами. После того, что примерещилось ему внутри подводной лодки, ему вдруг стали понятны страхи островитян. Примерещилось? Была ли это игра его воображения или действие скопившихся в подводной гробнице газов? То же самое было с кошмарами, начавшимися после гибели жены и сына Мура, – ведь сколько раз он просыпался в поту, дрожа всем телом, готовый проклясть Господа за то, что тот позволил этому случиться снова! Но на борту немецкой лодки все казалось таким реальным – звуки, запахи, поднявшиеся ему навстречу призраки со страшными лицами, с зияющими ртами… «Прекрати!» – приказал он себе, притворяясь, что разглядывает гроздь зеленых бананов.
Он полночи просидел в вестибюле гостиницы, стакан за стаканом вливая в себя темный ром, так и эдак поворачивая у настольной лампы зажатое в левой руке пресс-папье со скорпионом. Свет вспыхивал в заново отполированном стекле всеми цветами радуги, пленного скорпиона обрамляло тусклое кроваво-красное сияние. Неподвижно глядя в стекло, согретый ромом, Мур гадал, кто до него держал в руках это пресс-папье в пещерной тьме подлодки. От судьбы не уйдешь, думал Мур; по воле рока лодка со всей командой сгинула в Бездне, по воле рока он обнаружил ее сорок лет спустя. Он вдруг осознал, что нить его судьбы, пронизав время, волею обстоятельств странным образом переплелась с их судьбами. Словно что-то свело его по одному ему открывшейся тропке меж бурунов под сверкающую синюю крышу моря, на отмель – воскресить лодку… Шел уже четвертый час ночи, когда Мур допил ром и отложил пресс-папье, надеясь вздремнуть. В голове у него еще клубились страшные видения. Наутро, проталкиваясь через толпу островитян, он вдруг понял их страх перед нечистью, мысли о которой рождала у них гниющая громада лодки. Они считали, что лодка появилась на острове из-за него, как будто он притащил на Кокину что-то вроде ящика Пандоры, полного… чего? Тварей из его галлюцинаций? Джамби, зомби, духов, чудовищных призраков, ползающих в солоноватой воде, словно огромные черные пауки? Мур встряхнулся. «Чушь собачья, – подумал он. – Предрассудки. Оставь их вудуистам!» На краю Площади возникло какое-то волнение. Мур заметил, что островитяне расступаются, словно пропуская кого-то. Все разговоры прекратились, все головы повернулись в одну сторону, и по шумной Площади медленно покатилась волна тишины. Смех и гвалт мало– помалу стихли до едва слышного ропота. Муру не удалось разглядеть, в чем дело, – очень уж много было вокруг народа – поэтому он высмотрел свободный пятачок возле шалаша, где хранилась рыба, и отправился туда. Люди расступились, и Мур увидел приближающегося Бонифация – неспешная походка, неизменная трость, черный костюм. Солнце вспыхнуло в стеклянном глазу у него на шее. Бонифаций смотрел прямо перед собой, ни на кого не обращая внимания, и шел как будто бы прямиком к Муру. Наконец самые дальние ряды толпы затихли в предвкушении. Барабаны смолкли. Не замедляя шаг, Бонифаций едва заметно прищурился, глядя Муру в лицо. Он остановился всего в нескольких футах от белого, и Мур увидел налитые кровью глаза священника, словно Бонифаций то ли пил, то ли курил травку. За стеклами очков они казались воспаленными ямами на угольно-черном лице. Бонифаций тяжело оперся на трость, сжимая обеими руками набалдашник, и молча оглядел Мура, а с ним – вся Площадь. Мур услышал, как где-то поодаль женский голос шикает на ребятишек. – Вы были внутри, – спокойно сказал Бонифаций. – Верно, – ответил Мур, встречая его пристальный взгляд. – Вы безумец или глупец? Почему вы не послушали меня? Да поможет тебе Господь! Ах, oui, конечно же – вы видите в ней лишь память об исторических событиях, возможно, курьез. |
