Мур подавил острое желание схватить хрупкого старика и трясти его до тех пор, пока он не расколется и его мрачные тайны не высыплются на песок.

– Объясните, как вас понимать, – сказал он немного погодя.

– Это может спасти им жизнь. Вам тоже.

– А просто объяснить вы не можете? – Мур был в ярости. Вуду Бонифация подчинило себе островитян. Кип ничего не мог с этим поделать.

Зная, что теперь бессмысленно взывать к здравому смыслу напуганных Бонифацием кокинцев, Мур стал смотреть, как последние торговцы уносят с площади свой товар. Один фермер волок упирающихся свиней, жена и дети помогали ему, охаживая непослушную скотину палками по заду. Другой нагибался, собирал с земли вязанки сахарного тростника и охапками бросал в тачку.

– Запомните, – сказал Бонифаций, глядя в глаза Муру. – Держитесь подальше от этой лодки.

– Бога ради, что все это значит? – снова спросил Мур, однако его преподобие, не проронив больше ни слова, пошел прочь той же дорогой, которой пришел, – через быстро пустеющую Площадь в сторону песчаной ленты Фронт-стрит.

– ДА ЧТО ЖЕ ЭТО? – в сердцах крикнул Мур, но Бонифаций не остановился и вскоре исчез среди дощатых домов.

Теперь Мур понял, кто здесь хозяин; он видел в толпе и мэра Рейнарда, и еще дюжину своих знакомых, неподвижно застывших под пронзительным взглядом Бонифация. Никто из них не шелохнулся, никто не издал ни звука, зато голос священника свободно летел над площадью, упрашивая, приказывая, умоляя. И никто из его паствы не осмелился ослушаться.

Через несколько секунд Мур остался на Площади один – только пара тощих собак бродила в поисках объедков. Муру почудилось, что сквозь их злобное глухое ворчание он расслышал какой-то очень далекий и неопределенный звук. Едва слышное жужжание, как будто у него над головой кружила муха; жужжание постепенно превратилось в стрекот сверчка, а затем в гудение пчелы. Мур запрокинул голову и, загораживая глаза от солнца, обшарил взглядом небо. И нашел источник звука – огромная крылатая тень, вздымая песчаные вихри, прошла над самыми крышами деревни.

Кип выбрал правое ответвление тропы и свернул. Под колесами захлюпала дождевая вода – он ехал через большую, круглую стоячую лужу. Над самой землей колыхались волокна тумана, они обвивались вокруг темных древесных стволов и ускользали в высокую траву. Еще минут через десять (Кип все гадал, не сбился ли он с пути и в этот раз) дорогу перегородило поваленное дерево. Кип остановил джип вплотную к нему: дерево еще жило, когда его свалили, – на стволе виднелись отметины от топоров. Значит, он все-таки ехал правильно.

Кип вылез из джипа, перешагнул через дерево и дальше пошел пешком. Когда мотор смолк, крики птиц стали как будто бы громче, одни – пронзительные и надменные, другие – грустно-нежные. Чуть дальше Кип заметил лицо, нарисованное золой на стволе дерева: круглые неподвижные глаза, разинутый зубастый рот. Предостережение, подумал Кип. Знак, отгоняющий любопытных – а может быть, и нечто большее, чем явная ссылка на каннибальское прошлое карибов. Миновав рисунок, констебль услышал в джунглях топот бегущих босых ног, сминающих листву. Звук быстро затих вдали. Кип понял: его увидели.

Меньше чем в ста ярдах впереди начиналась вырубка; он увидел индейскую деревню – два десятка убогих лачуг из некрашеных досок, за много лет выгоревших на солнце и отмытых дождями. Посреди деревни стояла захудалая лавчонка с полупровалившейся крышей; местами черепицы не было вовсе и просвечивали доски. Жестяные щиты рекламировали «КОКА-КОЛУ» и «ТАБАК ПРИНЦ АЛЬБЕРТ». Сразу за деревней, на выходящем в синий простор Карибского моря мысе Кариб-Пойнт, темнела приземистая башня заброшенного маяка; она уже начала рассыпаться от времени, подножие ее заросло зелеными лозами, а стекла на площадке давно разбились.