— Я решительно не желаю останавливаться в Джелоте,- с непривычным упрямством твердил он.- Этот город — настоящее средоточие дурного вкуса. Не хватает только, чтобы ты понапрасну растрачивал свой талант на тамошних ослов.

— Ого, кто-то едет нам навстречу,- не отвечая на его сетования, произнес Медлир.

Он отвел пони и тележку на обочину, пропуская торговый караван. Повозки, груженные южными пряностями и шелками, с трудом пробирались сквозь дорожную грязь. Погонщики ругали погоду, ленивых волов и свою судьбу. Подойдя к учителю, Медлир сказал:

— Помнится, недавно ты говорил совсем обратное. Ты ругал мою нескладную игру и заявлял, что тебе стыдно выпускать меня на публику.

— Значит, у меня были основания так говорить, — шмыгая носом, из которого постоянно текло, отозвался Халирон. — Не воображай, что ты многого достиг. Тебе еще учиться и учиться.

Скрипели колеса повозок каравана, звенела и лязгала упряжь. Возницы делали все, чтобы волы не свернули в сторону, дабы познакомиться с парой лошадей. У пони появился товарищ — тощий гнедой мерин, на котором, подобно гигантскому сурку, сейчас восседал Дакар. Коня он выиграл у одного из наемников, обставив того в кости. Мерин был тягловым животным, более привычным нести на себе тюки, нежели седло и всадника. Пучеглазый, с кривыми ногами и длинным крысиным хвостом, он отнюдь не являлся образцом лошадиной стати. Неудивительно, что косматый пони не обрадовался сородичу. Мерин не столько шел, сколько ковылял. Нрав его был похож на флюгер в местности, где ветер постоянно меняет направление.

Дакар никогда толком не умел ездить верхом. Этому мешала не только его полнота, но и короткие ляжки. Ему стоило больших трудов забраться в седло, не говоря уже о том, чтобы там удержаться. Медлир не мог без смеха наблюдать, как мерин и его всадник, качаясь из стороны в сторону, объезжают караван. Дакар то и дело ронял поводья и лупил коня по бокам, а тот ошалело махал уродливым, облезшим хвостом.

Халирон тоже смеялся, пока его смех не перешел в кашель и ему не пришлось спрятать лицо в одеяла.

Наконец мимо них проехала последняя повозка. Мерина продолжало мотать из стороны в сторону, как будто он напрочь сбился с пути. Дакар то остервенело хлестал его концами поводьев по крупу, то резко дергал поводья, но все напрасно. После каждого удара узкая, костлявая голова мерина, насаженная на длинную, как у цапли, шею, оборачивалась назад и отупело разглядывала место, по которому хлестанули поводья.

Медлир даже прикрыл глаза.

— Что, потешаешься? — прорычал Дакар.

Он продолжал дубасить коня по впалым ребрам и пихать локтями, пока тот не уразумел, чего от него хотят.

Сначала Медлир прятал лицо в гриве пони, затем упер подбородок в рукавицы и усилием воли превратил смех в кашель.

— Мне не до смеха,- сказал он Дакару, держась за грудь.- Слышишь, как Халирон раскашлялся? Наверное, я тоже простыл.

В ответ Дакар выругался, но его ругательства заглушило хриплое ржание мерина, отозвавшееся таким же хриплым, скрипучим эхом. Медлир успел совладать со своим лицом, и теперь оно было серьезным и даже суровым. Подойдя к бурым придорожным лопухам, он взял под уздцы пони и повел лошадку вместе с повозкой на дорогу. Халирон тяжело, с присвистом, дышал. Вытерев слезящиеся глаза, старик пробормотал:

— Эт милосердный, только еще не хватало, чтобы у меня заболел живот.