А потом – прыгнул.

Тело полного человека, зачастую намного пластичней, чем тело "худошарика". Не скажу, с чем это связано, но не однократно проверено. Те же сумоисты, на вид бурдюки бурдюками, а вот стоять у них на пути я не советую. Они ведь как носороги – масса есть. Масса еще и помноженная на опыт и ежедневные тренировки.

Положив тяжелую руку на хребет пролетающего мимо волка, остановил его и аккуратно приложил о камни. Подумал. И, на всякий случай, плюхнулся на зверя сверху, надеясь превратить его в ровненькую лепешку.

Лепешка не получилась, но треск костей и оборвавшийся жалобный вой меня очень обрадовали. Одним противником меньше. Но и устал я от этих "танцев", до колотящегося в горле, сердца. Если серых разбойников будет хотя бы двое – сдохну сам, без всяких волчьих зубов, задавленный собственным жиром.

Оставляя кровавые отпечатки на каменистой дорожке, упрямо потянулся к городу. Раз есть чему гореть, значит, найдется и то, что не сгорит. А, все что не сгорит, мне сгодится. Найду, куда пристроить, что из чего сделать и куда все это спрятать, чтобы не досталось врагу!

Проклиная свой оптимизм, помноженный на вес и разделенный на расстояние до жилья, тащился и тащился, останавливаясь каждые сто метров и усаживаясь отдыхать прямо на холодную землю. Облака синего, удушливого дыма все чаще и чаще окутывали меня плотным коконом, скрывая от моих глаз полную картину происходящего.

Уже и стихли крики, и волчий вой ушел, превратившись в слабо слышный отголосок, а я все волок свое тело по дороге и предвкушал хоть что нибудь хорошее, что может произойти со мной.

Уговаривая себя сделать еще шаг, дойти вон до того камня, посмотреть что там, за поворотом, я обманывал свои чувства – боли; проснувшегося голода и вопящую во всю глотку интуицию, орущую благим матом, что прусь я совершенно не в ту сторону, и что сожрут меня там, не в той стороне, забыв спросить, кто я такой, как меня зовут и откуда я появился, весь такой окровавленный.

Первый же целый дом, в который я ввалился, обрадовал меня запахами свежесваренного супа, стоящего на старой, еще угольной, печи, крепкими башмаками примерно моего размера и аптечкой, драгоценной коробкой с красным крестом, в которой глаз углядел и знакомые названия обезболивающего, и два плотных индпакета, гарантированно спасающих мои бедные ступни от проклятия газовой гангрены, заражения крови и прочих столбняков.

Теперь бы еще изогнуться так, чтобы промыть и забинтовать…

Разыскав большой, зеленый, пластиковый таз, набрал в него теплой воды и опустил в нее ноги.

Думаю, будь в этот момент рядом волк – сдох бы от моего вопля, прибитый громкостью.

На ощупь – кожи на ступнях уже не было.

Через минуту вода взяла свое, успокаивая боль, смывая частички грязи и становясь кошмарного, черно красного цвета.

– Эвальт?! – Девичий голос за моей спиной, дал понять, что надо было, надо было, покричать хозяев от двери, а не топать, марая чистые половички, через весь дом, разыскивая кухню. – Не может быть, Эвальт! Это и вправду ты?! Что с тобой случилось, Эвальт? Не молчи, ты меня пугаешь!

Девушка в обычных синих джинсах и легкой розовой ветровке, обошла меня и опустилась на колени, рядом с тазом, пытаясь заглянуть мне в глаза снизу вверх.

– Привет. – Сказал я, пытаясь сказать хоть что то вразумительное, кроме рвущегося с губ вопля боли. – Ты кто?

– Ох, Эвальт, совсем забыла, что ты без очков – слепее крота! Я – Иви, соседка! – Девушка слабо усмехнулась. – Вспомнил? Как ты себя чувствуешь?

"Как идиот!" – Захотелось мне заорать на ни в чем не повинную девушку. – "Мало того, что – толстый, так я, еще и слепой, оказывается! Ну, точно – "Творчиха"… Мне конец…"

– Эвальт Эвальт… Ты что, забыл, где купался?

– Да, Иви.