– Разумеется, – сказала королева. – Не должно ли нам теперь возвратиться в мои покои?

– В Британии слишком много негров, – сказал Ха-Ха. – Ваша их-миграция из Египта, Индии, с Кариб и еще бог весть откуда губит страну. В Альбионе слишком много туземцев, белые пришельцы. Вы проиграете войну.

– Вот злобный чертяка, а? – сказал Артур.

– Язычок у него еще тот, – сказал Ланселот. – А скажите, вы когда-либо встречали поистине черного рыцаря?

– В смысле – черного черного?

– Да.

– Не припоминаю.

– А я встречал одного, – сказал Ланселот, – и он парень просто редкий. Из Африки. Так и блещет успехами. Я доставлю его пред ваши очи, чтобы вы могли вести с ним беседы, ежли пожелаете.

– Ланселот, вы уходите от вопроса.

– Которого?

– Войны. Она проистекает плохо. Все наши полевые командиры вершат чудеса, но война все равно идет плохо.

– Ветер переменится.

– Нет, не переменится, – сказал Артур. – Все дело в Уинстоне. Который трудится под впечатлением, что всем заправляет он. Вы видели ставку, которую он себе выкопал под Уайтхоллом?

– Не видел.

– Распрочертовское сооружение. У него там комнаты для карт и комнаты для телексов, комнаты для расшифровки и зашифровки, а также еще бог знает что. И уместно аскетичная спаленка на тот случай, если тяготы ведения войны вынуждают его там заночевать. На кровати – армейское одеяло. Ставка тянется на много миль вдаль и вширь. После войны все это станет Музеем Уинстона, попомните мои слова. Красный телефон, зеленый телефон, синий телефон…

– Вообще-то он парнишка не сильно военный, – сказал Ланселот. – По нашим представлениям. Хотя, я полагаю, флот может считаться своего рода вооруженной силой. Я слыхал, он уже утопил нам пару линкоров.

– „Принца Уэльского“ и „Отпор“, – сказал Артур. – И еще два пошли ко дну, только об этом пока никто не знает. Итальянцы подловили их в гавани. Люди-лягушки.

– Иисусе милостивый.

– Что это за Коричневый Рыцарь, о котором бредит Ха-Ха?

– Сомневаюсь, что персона сия вообще существует. Я прямо спросил о нем Гвиневеру, и она ответила: „Вздор“. Как и любой другой, я готов ревновать, но есть догадки, которые лучше не строить. То, что Теннисон называет „времени войной, ведущейся с духом человечьим“, проистекает как раз из подобных грез.

– Воистину. Кстати, поздравляю вас с захватом того бронированного батальона в Норвегии.

– То был всего лишь батальон.

– То было чудо. Весь батальон захвачен одним человеком! Есть ли награды, которых у вас нет?

– По-моему, нет.

– Значит, учредим новую. Что-нибудь с розочкой…

Вальтер Безденежный обращаючись к массам.

– И если реку я пастве своей: „Сюдой!“ – пасется она сюдой, а реку ей: „Тудой!“ – пасется она тудой, ибо знайте, что всегда стремился я и предпринимал изо всех своих сил и способностей наставлять паству свою в тех направлениях, кои самому мне казались наилучшими, хотя иные рекомендовать могли совершенно иначе и доходить числом своим до сотни. Тщась, следовательно, разместиться относительно паствы, знайте, что помещаться можете вы либо в пастве, либо вне ея, точно как агнец, отбившийся от паствы, полагается вне паствы, и смерть грозит ему от волка, взыскующего тех, кто от паствы отпал.