Они — к себе, мы к себе.

Шли до ночи, наплевав на боль, усталость, голод… на все. Я улучшил момент и подъехал к телеге, на которой везли Тома.

Лекарь так и был возле него.

— Выживет?

— Надеюсь. У него переломы ребер, но в легкие ни одно не прошло, это почти чудо. Левая рука сломана, а насчет ноги — не уверен. Но синяк там будет великолепный.

— А почему он без сознания?

— я снотворным напоил. Иначе он бы тут от боли орал при каждом вздохе, — огрызается лекарь.

Ну да.

Плотная повязка от боли не спасает. Дурак я, дурак…

Учиться мне еще и учиться.

****

Теваррцы ушли на следующий день. Их полковник вежливо попрощался со мной и выразил надежду, что мы останемся друзьями. Я отвечаю пожатием плеч. Как его величество Рудольф решит. Я‑то и рад бы, но выяснять‑то будем! Кто, что, как… не каждый день случается такое.

Прорыв…

А еще через день к нашему войску заявляются и они.

Храмовники.

Десять человек в белых рясах, на белых конях, в белых плащах….

Выглядит потрясающе, словно десять пятен свежевыпавшего снега, или белые птицы на зеленой траве. А вот является…

Худших тварей земля еще не родила.

Кто такие храмовники? Откуда они вообще берутся?

Ну ладно, скромно умолчим о том количестве народа, которое идет в храм служить, чтобы чужим трудом жить — к самостоятельному они не способны. Умолчим об истинных подвижниках веры, которые приходят, чтобы нести людям свет и утешение. Эти там тоже есть… процента полтора от общей массы. Где‑нибудь в самых нижних рядах иерархии, чтобы, не дай Бог, остальных облагораживать не начали.

Есть там и еще одно подразделение.

Псы карающие.

Им действительно подходит это название. Выследить, выловить, загрызть всех инакомыслящих. Они охотились на Рене, они охотятся на всех магов.

Они сами — маги. Только вывернутые наизнанку. И не надо представлять неаппетитную картину, все намного проще.

Храмовники ищут одаренных детей. И когда им удается найти такое чадушко, оно забирается в храм и воспитывается в истинной вере. То есть — с полной промывкой мозгов.

Таких упертых фанатиков выращивают, что представить страшно. Святые холопы по сравнению с этими — добродушные лапочки, иначе и не скажешь.

А вот когда у такого ребенка первый раз прорезается магия….

Я не знаю, что с ними делают. Могу только предполагать.

Маг, в момент своей инициации, принимает свою силу — и вместе с ней этот мир. Теперь они как сообщающиеся сосуды. Образно говоря, в миг инициации перемычка между двумя стеклянными трубками разбивается и магия заполняет обе части сосуда.

А вот карающие….

Каким‑то образом они этот сосуд разбивают. Не перемычку, отделяющую их от магии, нет. А все стекло. Магия — штука хрупкая и дар можно утратить, что есть — то есть.

Они не могут колдовать — и как всякие ущербные существа, остро чувствуют магию.

А еще — ненавидят тех, кто не отказался от своего естества. Ненавидят до такой степени, что ей — ей, попади я к ним в руки — самосжегся бы. И это было бы еще очень безболезненно.

— Ваше высочество!

Первыми их обнаружили разведчики. Так, вместе с ребятами эти стервятники в белом и прискакали. Я невольно ежусь, словно от холода, впрочем, храмовники на это внимания не обратили. В их присутствии всем было неуютно, такой вот побочный эффект отказа от магии.

Но говорить не тороплюсь, молча разглядываю их отряд.

Десять человек, от седого карающего с кучей шрамов до совсем молоденького, лет пятнадцати, сопляка. Все в белом, все с суровым выражением лица, у всех плотно сжатые губы и ни одной морщинки от смеха.