– Потому что она не нравится мне, несмотря на всю свою красоту, и никогда не смогла бы привлечь меня к себе; потому еще, что мы с Альгаром постоянно были соперниками, как на поле брани, так и в Совете, а я не принадлежу к тем людям, которые способны продать свою любовь, хотя и умею сдерживать свою ненависть. Граф Гарольд сумеет и без помощи брака привлечь к себе войска и создать несокрушимую власть…

   – Ты сильно ошибаешься, – возразил Годвин холодно. – Я знаю, что тебе нетрудно было бы простить Альгару все причиненные тебе неприятности и назвать его своим тестем, если бы ты чувствовал к Альдите то, что великие люди называют глупостью.

   – Разве любовь – глупость, батюшка?

   – Непременно, – ответил старый граф не без грусти. – Любовь есть безумие, в особенности для тех, кто убедился, что жизнь состоит из забот и вечной борьбы… Неужели ты думаешь, что я любил свою первую жену, надменную сестру Канута? А Юдифь, твоя сестра, любила ли Эдуарда, когда он предложил ей разделить с ней престол?

   – Ну так пусть Юдифь и будет единственной жертвой нашего честолюбия.

   – Для нашего «честолюбия», пожалуй, и действительно достаточно ее, но не для безопасности Англии… – проговорил невозмутимый старик. Подумай-ка, Гарольд, – твои лета, твоя слава, твое общественное положение делают тебя свободным от всякого контроля со стороны отца, но от опеки родины ты избавишься только тогда, когда будешь лежать в могиле… Не упускай этого из виду, Гарольд!.. Не забудь, что после моей смерти ты будешь обязан укрепить свою власть для пользы Англии, и спроси себя по совести: каким еще способом притянешь ты на свою сторону Мерцию и что может быть для тебя опаснее ненависти Альгара? Не будет ли для тебя этот враг вечным препятствием на пути к достижению полного величия – ответь же на это хоть самому себе, положа руку на сердце.

   Спокойное лицо Гарольда омрачилось: он начал понимать теперь, что отец прав, и не нашел, что возразить ему. Старик видел, что победа осталась за ним, но счел благоразумным не выказывать этого. Он закутался в свой длинный меховой плащ и направился к двери; только на пороге ее обернулся и проговорил:

   – Старость дальновидна, потому что богата опытом, и я, старик, советую тебе не пренебрегать представляющимся удобным случаем, если ты не желаешь раскаяться впоследствии. Если ты не будешь владеть Мерцией, то все будешь находиться на краю глубокой бездны, хотя бы ты и занял самое высокое положение в обществе… Ты теперь, как я подозреваю, любишь другую, которая служит преградой твоему честолюбию; если ты не откажешься от нее, то или разобьешь ей сердце, или же всю жизнь будешь мучиться угрызением совести. Любовь умирает, как скоро удовлетворится; честолюбию же нет пределов: его ничем не удовлетворишь.

   – Я не обладаю подобным ненасытным честолюбием, батюшка, – ответил Гарольд серьезно, – мне не знакома эта безграничная любовь к власти, которая кажется вполне естественной у тебя… Я не имею…

   – Семидесяти лет! – перебил старик, договаривая мысль сына.