|
– В семьдесят лет каждый человек, познакомившийся с прелестью власти, будет говорить так, как говорю я, а верно каждый испытал на своем веку и любовь? Ты не честолюбив. Гарольд… ты еще не знаешь самого себя, или не имеешь ни малейшего понятия о честолюбии… Я предвижу впереди необходимую награду, ожидающую тебя, но не дерзаю, не могу назвать ее… Когда время положит эту награду на конник твоего меча, тогда скажи: «Я не честолюбив!»… Подумай и решайся.
Гарольд долго думал и соображал, но решил не так, как хотел старый граф. Он не имел еще семидесяти лет, а награда была еще сокрыта в глубине гор, хотя гномы уже занимались ковкой золотого венца на своих подземных наковальнях. Глава VI Пока Гарольд обдумывал слова старого графа, Юдифь сидела на низкой скамейке у ног английской королевы[15]и слушала почтительно, но с тоской в душе, ее увещевания. Спальня королевы, так же как и кабинет короля, примыкала с одной стороны к молельне, а с другой к обширной прихожей; нижняя часть стен была оклеена обоями; пурпурный свет, проходящий через цветные стекла высокого и узкого окна в виде саксонской арки, озарял наклоненную голову королевы и разливал по ее бледным щекам яркий румянец. В данную минуту она вполне могла служить изображением молодой красоты, увядающей в расцвете. Королева говорила своей юной любимице: – Отчего ты колеблешься? Или ты воображаешь, что свет даст тебе счастье? Увы! Оно живет только одной надеждой и угасает с ней! Юдифь только вздохнула и склонила печально свою прекрасную головку. – А жизнь жрицы – надежда! – продолжала королева. – Жрица в этой надежде не знает настоящего, а живет в одном будущем, и ей слышится пение невидимых духов, какое слышал Дунстан при рождении Эдгара. Душа ее возносится высоко над землей к обителям Ведена. – А где носится сердце ее? – воскликнула Юдифь с глубокой тоской. Королева умолкла и положила с нежностью свою бледную руку на грудь молодой девушки. – Дитя! Оно не бьется суетными надеждами и мирскими желаниями, точно так, как мое, – сказала королева. – Мы вольны заключить всю нашу жизнь в душе и не слушаться сердца; тогда горе и радость исчезают для нас… Мы смотрим равнодушно на все земные бури… Знай, милая Юдифь: я сама испытала величие и падение; я проснулась в чертогах английской королевой, а солнце не успело закатиться за горы, как король уже сослал меня без всякого почета, без слова утешения во мрак вервельского храма. Отец мой, мать и братья были внезапно изгнаны, и горькие слезы мои лились не на грудь мужа. – Тогда, королева, – подхватила Юдифь, покраснев от гнева, – тогда, верно, в тебе заговорило сердце? – О, да, – произнесла невольно королева, сжимая руку девушки, – но душа взяла верх и подсказала мне: «Счастливы страждущие!», и я тогда обрадовалась этому испытанию, так как Воден испытывает только тех, кого любит. – Но все твои достойные и изгнанные родственники, эти храбрые витязи, которые возвели короля на престол? – Я утешилась мыслью, – ответила на это королева, – что моления мои за них будут угоднее Водену, долетая к нему не из царских чертогов… Да, дитя мое, я испытала почет и унижения и научила сердце смиряться безразлично в обеих этих крайностях. |
