– Гита, – произнес граф, – ты была мне доброй, верной женой и дала мне крепких удалых сыновей, из которых одни приносили нам радость, другие же скорбь; но горе и радость сблизили нас с тобой еще более, несмотря на то, что, когда нас венчали, ты была в цвете молодости, а я уже пережил ее лучшую пору… и что ты была датчанка, племянница, а ныне доводишься сестрой короля; я ж, напротив, саксонец и считаю всего два поколения танов в своем скромном роду.

   Гита, тронутая и удивленная этим порывом чувствительности, чрезвычайно редким в невозмутимом графе, очнулась из задумчивости и сказала тревожно:

   – Я боюсь, что супруг мой не совсем здоров, если говорит со мной так задушевно. Граф слегка улыбнулся.

   – Да, ты права, жена, – ответил он ей, – уж несколько недель, хотя я не говорил об этом ни полслова, чтобы не пугать тебя, у меня шумит как-то странно в ушах, и я иногда чувствую прилив крови к вискам.

   – О, Годвин, милый муж! – воскликнула Гита с непроизвольной нежностью. – А я, слепая женщина, и не могла угадать причины твоей странной, внезапной перемены в обращении со мной! Но я завтра же схожу к Хильде: она заговаривает все людские недуги!

   – Оставь Хильду в покое, пускай она врачует болезни молодых, а против старости нет лекарств и волшебниц… Выслушай меня, Гита, я чувствую, что нить моей жизни смоталась и, как сказала бы Хильда, «Фюльгия предвещает мне скорое расставание со всей моей семьей»… Итак, молчи и слушай. Много великих дел совершил я в прошедшем: я венчал королей, я воздвигал престолы и стоял выше в Англии, чем все графы и таны. Не хотелось бы мне, Гита, чтобы дерево, посаженное под громом и под бурей, орошаемое кровью, увяло и засохло после моей кончины.

   Граф умолк на минуту, но Гита подняла свою гордую голову и сказала торжественно:

   – Не бойся, что имя твое сотрется с лица земли или род твой утратит величество и могущество. Ты стяжал себе славу, Бог дал тебе детей, ветви посаженного тобой дерева будут все зеленеть, озаренные солнцем, когда мы, корни его, сделаемся достоянием тления.

   – Гита, ты говоришь, как дочь королей и мать отважных витязей, но выслушай меня, потому что тоска рвет мне на части душу. Из наших сыновей, старший, увы!.. изгнанник, он, некогда прекрасный и отважный наш Свен… А твой любимец Вольнот – заложник при дворе врага нашего дома. Гурт чрезвычайно кроток, но я смело предсказываю, что он будет со временем знаменитым вождем: кто всех скромнее дома – смелее всех в боях; но Гурт не отличается глубиной ума, а она необходима в это смутное время; Леофвайн легкомыслен, а Тостиг, к сожалению, слишком зол и свиреп. Итак, жена, из шести сыновей один Гарольд, твердый точно так, как Тостиг, и кроткий так, как Гурт, наследовал ум и способности отца. Если король останется, как он был до сих пор, не совсем благосклонным к своему родственнику, Эдуарду Этелингу, кто же будет стоять…

   Граф не докончил фразы, осмотрелся кругом и потом продолжал:

   – Кто будет стоять ближе к саксонскому престолу, когда мня уже не станет, как Гарольд – любовь и опора сеорлей и гордость наших танов? Гарольд, язык которого никогда не робел в собраниях Витана и оружие которого не знало поражения?

   Сердце Гиты забилось, и щеки запылали самым ярким румянцем.