– Я уверена, он все понял! – прошептала Микаэла и погладила его руку – такую сильную и в то же время такую немощную руку. Ей очень хотелось выразить ему свое сочувствие, но она не знала, как это сделать.

– Надеюсь, вы правы, – со вздохом проговорил Дайрмид. – Ведь он меня хорошо знал. Когда я рассказал ему о смерти жены и сына, от горя он впал в ярость, стал ломать и крушить все вокруг, но ни разу, ни единым словом не упрекнул в их смерти меня. Когда мы вступили в бой с ирландцами, Фионн бросился на них так, словно хотел умереть. Наверное, от горя он сошел с ума. Я дрался рядом, стараясь его защитить, но увы… Мы оба были тяжело ранены, и рана Фионна оказалась смертельной…

Он замолчал. Микаэла тоже молчала, с замиранием сердца ожидая продолжения его горькой исповеди. Наконец Дайрмид кашлянул и сказал:

– Наверное, он мог бы остаться в живых, если бы рядом был опытный хирург. Но ирландский меч искромсал мне руку, я истекал кровью и ничем не мог помочь брату. Скорее всего я бы тоже умер, если бы Фионн перед смертью не попросил меня взять на себя заботу о Бригит. Я дал ему слово и только поэтому остался в живых!

Микаэла смотрела на него сквозь слезы и видела двух темноволосых красавцев братьев, лежащих на политой кровью ирландской земле. Ей казалось, что она слышит, как Фионн с искаженным предсмертной гримасой лицом обращается к брату с последней просьбой и как тот дает обещание любить и оберегать его новорожденное дитя… Крупная горячая слеза скользнула по ее щеке.

– В конце концов ко мне подошел один из шотландцев, и я рассказал ему, как остановить кровь, – продолжал Дайрмид. – Парень оказался настоящим коновалом! – Лэрд попытался сжать в кулак левую руку и хрипло рассмеялся. – Иногда я думаю, что увечье послано мне в наказание за грех перед братом.

– Никогда так не говорите! – воскликнула Микаэла. – Вы не сделали ничего плохого! Я уверена: Фионн тоже это хорошо понимал и не держал на вас зла.

– Он – нет, – мрачно ответил горец. – А вот я сам – другое дело!

Не в силах больше сдерживаться, она закрыла лицо дрожащими руками, и из ее глаз потоком полились слезы. Судорожно сглотнув, Дайрмид снова сжал ее пальцы левой рукой, а второй с нежностью погладил по волосам.

– Не плачь, моя девочка, – неожиданно услышала она его ласковый голос и даже не сразу поняла, что он обращается к ней. – Не плачь, иди ко мне!

Микаэла с рыданием прильнула к его груди. Он обнял ее, стал укачивать, как ребенка, и она вдруг почувствовала, что печаль уходит, уступая место блаженному ощущению защищенности. Удивительно, но в объятиях этого чужого, в сущности, человека она почувствовала себя так, будто знала его всю жизнь! Более того, ей стало казаться, что после долгого и трудного путешествия она наконец вернулась домой…

Микаэла задумалась, пораженная этой мыслью. Годы жизни, которые она провела в доме Ибрагима, были счастливыми и плодотворными, насыщенными напряженной интеллектуальной работой. Но муж был для нее больше учителем и другом, чем возлюбленным, и с ним она никогда не испытывала ничего подобного…

Микаэла подняла голову и посмотрела на лэрда. Его красивое лицо, освещенное луной, было близко-близко.

– Я вовсе не хотел вас обидеть, – проговорил Дайрмид, не сводя с нее своих чудесных серебристых глаз.

– Вы меня нисколько не обидели, – прошептала она, чувствуя, что сердце сейчас выпрыгнет из груди.

– Милая моя, – пробормотал он, – почему мы не встретились пять лет назад? Вы были мне так нужны тогда!.