– Она. Ты что-то хотел про неё сказать?

– Взял бы ты её в жёны, нельзя же так – один да один, – сказал старший брат.

– А убьют, жена и оплачет бесплатно, по-родственному.

– Да я серьёзно, – настаивал Авишай. – Она, помнится, хорошего рода, вдова, свободная женщина. Ты всё время на войне, думаешь, дом тебе не нужен, есть палатка в стане и ладно. А дом…

– Я велел ей прийти ко мне, – перебил Иоав.– Да, она вдова, у неё много родственников, придётся просить у них разрешения, делать подарки. Что ж, надо так надо. Только не торопи меня.

– А с ней самой ты уже договорился? Она-то согласна?

– Она? Кто её знает, – Иоав пожал плечами.

– Ладно, оставим этот разговор, – сказал старший брат.– Когда празднества закончатся, приходи ко мне, поедем в Бейт-Лехем, пойдём в усыпальницу Цруи, принесём жертвы в память о наших предках.

– И помянем Асаэля, – добавил Иоав. – Вот и река, пришли. Давно я тебя не видел, Иордан…

Тела убитых захоронили в пещерах на южном берегу Кидрона. Занимались этим левиты, старшим над ними Давид назначил коэна Цадока бен-Азарию. Левиты прочесали лес Эфраима вдоль и поперёк, раненых передавали лекарям, а трупы сносили на опушку леса. Отыскивали любую частичку человеческого тела, чтобы не досталась диким зверям, чтобы всё было возвращено земле, из которой Бог сделал первого человека – Адама. Души перейдут в другие тела, души Господь создал нетленными, а о телах следовало позаботиться.

Вечером левиты продолжали поиски с факелами.

Вернувшиеся из боя солдаты свалились на землю и уснули. Левиты – нет.

Цадок бен-Азария, несмотря на молодость, не раз участвовал в боях с кочевниками, нападавшими на селение Бейт-Гала, и видел смерть. Но не такую!

Ноги отказывались двигаться. Цадок ложился на землю, закрывал глаза, но они всё равно видели головы, руки, туловища… Тогда Цадок раскрывал глаза, чтобы смотреть только на луну, на звёзды. Хотелось пойти к королю и спросить: «На что нам теперь надеяться, Давид?». Но король, по обычаю предков, сидел «шиву» по убитому сыну, ни с кем не разговаривал.

Народ устал от войны, – думал Цадок бен-Азария. – Когда иудеи и биньяминиты помирились и вместе пришли к Давиду, они надеялись, что теперь настанет покой. Перенесли в Город Давида Ковчег Завета, строили город, укрепляли его стены. И всё это время воевали: с филистимлянами, с Эдомом, с арамеями. А победили врагов – сцепились между собой. Сколько же это может продолжаться? За что наказал нас Господь? Почему Он не жалеет своего помазанника Давида? Ведь не было у короля счастья и в его доме – вон каких сыновей послал ему Бог, один страшнее другого!

Едва рассвело, помогать левитам пришли все, кто уцелел и держался на ногах. А Цадоку передали приказ: надеть праздничные одежды и идти с королём в Город Давида.

Около Гильгаля, где ширина реки составляет тридцать локтей, Давид и его соратники поднялись на плот. Простой люд должен был переправиться вброд. Как только Давид сел в кресло, плот поплыл по гладкой воде Иордана, неширокого, но ещё мощного, даже после засухи.

…В середине покрытого белыми шкурами плота восседает сам Давид. Голову его венчает золотой обруч с сияющим изумрудом, найденным аммонитянами в горах Южных пустынь. По правую руку от короля – советники во главе с Хушаем Хаарки, оба коэна и пророк Натан. По левую – сыновья, и с ними сегодня не Мерив, внук Шауля, а другой человек – Кимам бен-Барзилай. Он ещё никогда не бывал на правом берегу Иордана, не видел Города Давида, и волнение алыми пятнами проступает на его загорелом лице.

Силачи на берегу тянут верёвки, и плот медленно пересекает Иордан.

Король пожелал подняться на Масличную гору и взглянуть оттуда на город.