Перед городом насыпали вал до верха стены, и войско Иоава начало разрушать стену, чтобы обрушить её.

Старейшины Авел-Бейт-Маахи совещались, как поступить с мятежником Шевой бен-Бихри. Древний закон гласил, что, если город окружён, и враг требует выдачи многих иврим, то сдаваться нельзя. Но если переговоры ведутся об одном иври, который приговорён королём иврим, следует посовещаться и выдать его, если он действительно беглый преступник.

На рассвете братья Цруи поднялись на штурмовой вал посмотреть на осаждённый город. В долине за их спинами просыпалась армия. В сером тумане рассмотреть что-либо было невозможно, но братья представляли себе, как солдаты в сырых от росы рубахах плетутся по одному за горячей кашей, как они складывают палатки и ругаются со стражниками, которые ходят по стану с палками и будят всех, кто прячется в надежде ещё чуть-чуть поспать. И Авишай, и Иоав знали, что рассеется туман, солнце обогреет землю и людей, и заспанные лица солдат разгладятся. И когда они ринутся на противника, ни один враг не сможет выдержать их напора.

Вдруг с городской стены закричала женщина:

– Послушайте! Послушайте! Подойди сюда, Иоав, чтобы мне поговорить с тобой.

Подошёл он к ней, и спросила женщина:

– Ты ли, Иоав?

И сказал он:

– Я.

И сказала она ему:

– Выслушай слова рыбы твоей.

И ответил он:

– Я слушаю.

И она сказала так:

– Если бы ты сперва поговорил с жителями города, всё бы уже решилось. Я из мирных и верных людей в Израиле. Ты хочешь разрушить один из наших городов? Зачем тебе губить надел Господень?

И отвечал Иоав:

– Не бывало такого, чтобы я разрушил, это неправда. Но человек с гор Эфраима по имени Шева бен-Бихри восстал на короля Давида. Выдайте его одного, и я отойду от города.

И сказала женщина Иоаву:

– Голова его будет сброшена тебе со стены.

И пришла женщина ко всему народу со своей разумной речью. И отсекли голову Шеве бен-Бихри, и сбросили её Иоаву.

И затрубил он в шофар, и отошли все от города, и возвратились в Город Давида.

Три тысячи лет я здесь не был…

Мне мешает Турецкая стена и шоссе под нею, разделившее Город Давида пополам. Я прохожу через Мусорные ворота, покупаю билет в Археологический сад, поднимаюсь на Офел и смотрю вниз. Тогда мне не мешает ничего, как будто я никогда не покидал гору Мориа и Город Давида. С террасы, где тогда стояла крепость Сион, я вижу остатки дома мальчика Йосефа, их раскопали археологи. Примерно через год после Заиорданского похода в Городе Давида случилась эпидемия – наверное, её завезли из Аммона. Смерть выкосила весь род Йосефа. В восемь лет мальчик осиротел, да ещё и остался с двумя маленькими сёстрами на руках. Разорённая эпидемией община ничем не могла ему помочь, и он, не жалуясь и ни на кого не рассчитывая, начал сам вести хозяйство, учась у взрослых, как обрабатывать землю, как сеять ячмень, как ухаживать за полем, как укрываться от холодов. Дети вместе с ним чинили дом после весенних наводнений, собирали и сушили дикие плоды и целебные травы.

И выжили. Когда через несколько лет городская община оправилась от беды, Йосеф и его сёстры уже не нуждались в помощи, не боялись ни злых духов в доме, ни грабителей. Авишай бен-Цруя взял мальчика на службу в обоз отряда Героев – это была единственная просьба Йосефа, – и сёстры стали получать каждый месяц зерно и оливковое масло, как полагается семье отрока при войске. Я и сейчас ясно вижу серьёзное лицо мальчика, его внимательные карие глаза, слышу тихую приветливую речь, вот только не могу вспомнить его судьбу. Кажется, при Шломо он ушёл из армии и стал водить караваны из Цидона в Эйлат.

***

Глава 25.