— Я... я могу продержать заклятие еще пару секунд, — сказала Нечия.

   И вдруг у нее в руках остались лишь пяльцы с натянутым куском коричневой ткани. На материи были выведены таинственные символы, а между ними виднелись кусочки волос, шерсти и листьев.

   — Это новая игрушка, — сказала Нечия. — Наш сын — странствующий священник, и он присылает нам разные диковинки. Он написал, что видел нечто подобное во время своих путешествий, и прислал клочок шерсти тигра, зацепившийся за колючки, волосы обезьян, землю из-под дерева, о которое терлись газели, цветы и так далее.

   Я был поражен.

   — Это напомнило мне то, что я видел в детстве в джунглях своего Симабу, — сказал я, внезапно охваченный тоской по родине.

   — Когда я научусь управлять отдельными маленькими заклятиями, — продолжала Нечия, — я наложу общее заклятие на всю картинку, и тогда ее можно будет повесить на стену. Запечатленная на ней сцена будет повторяться снова и снова. У меня уже есть уличные сценки, потом виды реки, лодок, но сейчас я впервые попыталась изобразить то, чего сама не видела. Естественно, — серьезно добавила она, — тигру не видать газели. Обезьяны поднимут тревогу, и они убегут. Тигр порычит на обезьян и уйдет несолоно хлебавши.

   Я снова подивился на Нечию, которую никак нельзя было принять за супругу трибуна; на сына Ле Балафре, о котором я впервые услышал, но если бы и слышал раньше, то ни зачто бы не подумал, что он может быть странствующим священником, живущим подаяниями. Воистину все мы не те, кем кажемся.

   Гости засиделись у нас допоздна, но разговор дальше велся на отвлеченные темы. Проводив чету Ле Балафре, я позволил себе искорку надежды, что старый трибун прав и мое изгнание не будет продолжаться вечно.

   Один гость задержался у нас во дворце совсем недолго. Молодой домициус по имени Оббия Трошю навестил меня, сказав, что служил под моим началом капитаном в сражении при Дабормиде. Я вынужден был признаться, что совершенно его не помню. Меня всегда восхищали великие полководцы, которые, как гласит история, останавливали на улице прохожего, узнав в нем рядового, с кем двадцать лет назад во время похода ели из одного котла. Я восхищался, но не верил, что такое возможно...

   Так или иначе, я пригласил этого Трошю к себе в кабинет. Таинственно оглядевшись по сторонам, молодой домициус плотно прикрыл дверь.

   — Я решил нанести вам визит, трибун Дамастес, потому что просто взбешен тем, как с вами обошелся император.

   — Император?

   Трошю утвердительно кивнул.

   — Сэр, — холодно произнес я, — я считаю, ни вы, ни я не вправе подвергать сомнению поступки императора. Мы оба принесли присягу.

   — Сэр, не сочтите мои слова за дерзость, но вы все жеоспорилиприказ Тенедоса, разве не так?

   Я промолчал. Трошю был прав.

   — Я пришел к вам от имени группы... скажем так, от группы обеспокоенных граждан, — продолжал он. — Некоторые из них служат в армии, другие входят в число самых светлых умов Никеи и всей Нумантии. Мы пристально следили за тем, что происходило с вами.

   — Это еще с какой целью? — спросил я, чувствуя неприятный холодок.

   — Разумеется, мы всецело преданы императору; мы были в числе первых, кто поздравил его, когда он взошел на престол Но нас все больше и больше тревожат события последних двух лет.