|
Саксы дают прозвище каждому гостю. Например, Ланселета они прозвали Эль фийской Стрелой. — Среди саксов любой друид, даже самый молодой, будет казаться мудрецом — при их то тупости! А Гвидион действительно умен! Еще мальчишкой он мог придумать десяток ответов на любой вопрос! — Да, он умен, — медленно произнес Кевин, — и прекрасно знает, как заставить любить себя. Это я видел. Например, меня он встретил с распростертыми объятьями, словно любимого дядюшку, сразу принялся твердить, как приятно вдали от Авалона встретить знакомое лицо, оказал мне множество услуг — словно он и вправду любит меня всей душой. — Но ведь ему и вправду одиноко там, а ты был словно весточка из дома, — сказала Ниниана. Кевин нахмурился, глотнул вина, потом отставил кубок в сторону и снова позабыл о нем. — Насколько далеко Гвидион продвинулся в изучении магии? — Он носит змей, — ответила Ниниана. — Это с равным успехом может означать и очень много, и очень мало, — сказал Кевин. — Уж тебе то следовало бы это знать… И хотя слова его были совершенно невинны, Ниниана почувствовала себя уязвленной. Действительно, жрица с полумесяцем на лбу могла быть Вивианой — а могла быть всего лишь ею. — Он вернется к празднику летнего солнцестояния, — сказала Ниниана, — чтобы стать королем Авалона, этого государства, преданного Артуром. Теперь, когда Гвидион достиг зрелости… — Он еще не готов к тому, чтобы стать королем, — возразил Кевин. — Ты сомневаешься в его храбрости? Или в его верности?.. — А! — небрежно отмахнулся Кевин. — Храбрость! Храбрость и ум… Нет, если я в чем и сомневаюсь, так это в сердце Гвидиона. Я не могу читать в нем. И он — не Артур. — Тем лучше для Авалона! — вспыхнула Ниниана. — Хватит с нас отступников, которые сперва клянутся в верности Авалону, а потом забывают клятвы, данные народу холмов! Пускай священники сажают на трон благочестивого лицемера, что будет служить тому богу, которого сочтет наиболее выгодным… Кевин вскинул скрюченную руку. — Авалон — еще не весь мир! У нас нет ни сил, ни войска, ни ремесленников, — а Артур пользуется безмерной любовью. Да, я готов допустить, что его не любят на Авалоне — но жители всех земель, находящихся под рукой Артура, обожают своего короля — ведь он принес им мир. И если сейчас кто либо попытается возвысить голос против Артура, его заставят умолкнуть в считанные месяцы — если не в считанные дни. Артура любят — сейчас он воплощает в себе дух Британии. И даже если бы это и было не так — то, что мы делаем здесь, на Авалоне, не имеет особого значения во внешнем мире. Как ты и сама заметила, мы уходим в туманы… — Значит, мы тем более должны действовать быстро, чтобы низвергнуть Артура и возвести на трон Британии короля, который вернет Авалон в мир, чтобы Богиня… — Иногда я сомневаюсь, возможно ли это, — или же мы живем в мире грез, не замечая, что происходит на самом деле? — И это говоришь ты, мерлин Британии? — Я находился все это время при дворе Артура, а не отсиживался на острове, ушедшем еще дальше от внешнего мира, — мягко произнес Кевин. — Это мой дом, и я готов умереть за него… но все же, Ниниана, я заключил Великий Брак с Британией, а не с одним лишь Авалоном. — Если Авалон умрет, — сказала Ниниана, — то Британия лишится сердца и тоже умрет, ибо душа Богини покинет эти земли. — Ты так считаешь, Ниниана? — Кевин снова вздохнул. — Я исходил эту землю вдоль и поперек, я странствовал по ней в любую погоду и в любое время года — я, мерлин Британии, ястреб Зрения, посланец Великой госпожи Ворон, — и увидел, что теперь у этой страны другое сердце. |
