К его убежденности в том, что его жизни суждено завершиться сегодня же, примешалось некое любопытство: в общем-то все будет немного сложнее, чем ожидалось.

Фатум слегка улыбнулся. Он посвятил свою жизнь ликорнийскому духовенству и служению Хранителям, и его привязанность делу могла сравниться лишь с его отрешением от любых личных интересов. Тем не менее ему было очень любопытно. Ему больше нравилось узнавать, чем знать, удивляться, чем удивлять самому.

Без сомнения, именно благодаря этой черте характера ему удалось так легко завоевать расположение учеников: юные ликорнийцы очень его ценили и даже относились к нему с нежностью, что было редкостью для ликорнийцев с их ригористической доктриной.

И этим вечером у Фатума возникло неотвязное чувство, подобное назойливой мухе, отказывающейся покинуть ваше плечо, несмотря на все усилия, — необъяснимая и твердая уверенность, что что-то должно произойти.

То была не надежда, нет. Но что-то вроде… песчинки, попавшей в часовой механизм.

Ощутив легкое головокружение, он остановился и повернул на запад. Перед городом вытянулись стройные шеренги харонцев, окруженные черной дымкой. Можно было бы принять их за пепелище после пожара, словно пустыня выгорела и от нее осталась лишь опаленная местность.

Фатум потер руки. Ночной холод начал проникать под ткань его зеленого бурнуса. Несколько секунд муэдзин стоял неподвижно, его силуэт четко вырисовывался на фоне убывающего месяца. Он колебался, но принять решение было необходимо: Единороги должны атаковать сегодня вечером.

Скорее всего, это станет последним решением, которое он примет в качестве муэдзина Эль-Задина. Он не знал, гордиться ему или стыдиться этого.

Он успокоил себя мыслью, что если он и умрет, то верхом на Хранителе.

Разве можно было желать большего?

Отбытие Единорогов на сражение было обставлено парадно. Женщины в разноцветных сари ходили между выстроенными в ряды Хранителями, рассыпая лепестки из ивовых корзинок. Дети звонко распевали гимны под непроницаемыми взорами муэдзинов. Последние облачились в праздничные одежды, накинув их поверх доспехов из волоса Единорога. Красная ткань с металлическим отливом ярко сверкала в лунном свете. Эти гибкие латы виднелись из-под длинных зеленых мантий жрецов пустыни.

Фатум пристально смотрел на ряды врага. Ближе к вечеру Темные Тропы стянулись к городу и теперь колыхались в долине, словно огромные, наспех зашитые раны.

Вдруг дети замолчали, женщины исчезли, перед стенами Эль-Задина остались только неподвижные Хранители и оседлавшие их всадники. Воцарилось тяжелое молчание.

Муэдзины закрыли глаза и уронили на землю накидки. Их туники оставляли открытыми руки. Они стиснули бока Единорогов и синхронизировали дыхание. Атаковать должен был один Единорог, один муэдзин, в котором растворились бы все остальные. Пятьдесят воинов-Хранителей в едином бушующем потоке мощи и смерти.

Внезапно Единороги пустились вскачь.

Черные орды напротив, издав гортанный крик, устремились им навстречу.

Песок расступался перед копытами Хранителей, дабы облегчить их продвижение и повысить скорость. Муэдзинам не нужны были поводья, чтобы управлять Единорогами, поэтому каждый из них обнажил две сабли с огромными искривленными клинками.

Фатум прочертил саблями в воздухе несколько замысловатых фигур, готовясь снести гниющие головы врагов.

Несколько мгновений спустя атакующие Единороги преодолели расстояние, отделявшее столицу от Темных Троп.

Хранители со всей силой ворвались в сомкнутые ряды харонцев. Воины с бесформенными лицами наткнулись на рога Хранителей и были подброшены в воздух. Затем настал черед сабель муэдзинов, они обезглавливали врагов и отрубали им руки.

Последняя битва за Эль-Задин началась.

Алхимик толкнул дверь Святилища Снов и стал пробираться между набросанных на полу подушек.