— Я… я хотел бы поговорить с вами.

Мужчина обреченно склонил голову.

— Подойди.

Шестэн приблизился к нему и сел в снег. Он дрожал от холода.

— Ты не очень-то тепло одет.

— Я привык.

Чан безрадостно улыбнулся.

— Привык страдать?

— Это даже и страданием назвать нельзя.

Мужчина поправил шаль, укутывавшую его плечи, и потер бедра. На нем были серая шерстяная туника и штаны — одежда, которую носили все больные, попадавшие в монастырь.

Воцарилось молчание.

— Вам не стоит оставаться здесь, — сказал Шестэн, прекрасно понимая, что напоминать об этом бесполезно.

— Ты что, тоже пришел меня выхаживать? — зло спросил Чан.

Скриптор прикусил губу и перевел взгляд на меловые горы. Небо было кристально чистым.

— Чего ты хочешь?

— Я подумал… Я вас не знаю и, конечно, не могу вас судить, но… такой человек, как вы, не имеет права отказываться от жизни.

— Да ну? — сказал тот.

— Вам довелось много путешествовать, повидать столько вещей. Миропоток нуждается в вас. Миропотоку нужны все.

— А ты думаешь, мне нужен Миропоток?

— Даже если он вам не нужен, это не мешает вам продолжать. Вот я, например, далек от всего мирского, но я исполняю свой долг…

— Ты счастлив?

Шестэн ответил не сразу. Задавал ли он сам себе когда-нибудь этот вопрос? Да, он был счастлив. Покой, которых он вкушал в этом святилище, разговоры с птицами, уверенность в том, что он кому-то нужен…

— Да, думаю, что да.

— А я нет. Вопрос исчерпан.

— Возможно, потому, что вы не знаете счастливых людей. Вы никогда никого не сделали счастливым.

— Замолчи, ладно?

— Прошу прощения.

— Не преувеличивай! — раздраженно выдохнул Чан.

Шестэн встал и медленно вернулся в монастырь. Зачем он нарушил одиночество другого человека?

Чан быстро поправлялся. Несмотря на ранения, его тело выказывало необыкновенную сопротивляемость и способность к восстановлению. Юные монахи, ухаживавшие за ним, жаловались не на это: этот раненый, столь легко впадавший в гнев, никак не облегчал их забот. Они не позволяли себе осуждать его, но их уход был нужен другим, менее жизнеспособным пациентам.

Самого Черного Лучника не слишком заботило его состояние. Его раны не мешали ему ходить и пользоваться руками, и это было для него главным. Он искренне спрашивал сам себя, созерцая целыми днями горные вершины Каладрии, что он должен делать. Инстинкт наемного солдата брал верх: но для начала ему хотелось остаться здесь еще немного, чтобы восстановить силы. А после…

Чан признал с болью в сердце, что умирать слишком поздно. Эти чертовы каладрийцы вытянули его из тупика. Теперь ему оставалось лишь выздоравливать. Если он захочет покончить счеты с жизнью, нужно будет это организовать. И решить. И действовать.

«Все усложняется», — цинично подумал он.

Он бы хотел погибнуть при крушении Тараска. Было бы так легко утонуть вместе со всеми остальными. Теперь же он был один, наедине со своим горем и сожалениями. Он должен был выбирать.

Шестэн время от времени приходил его навещать. Они почти не разговаривали. Но они привыкли к присутствию друг друга. Чан внутренне признал, что, если бы он познакомился с Шестэном много лет назад, он бы взял его под свое покровительство и сделал бы из него наемного воина.

Он не воспринимал скриптора как ровесника. Шестэну уже было за тридцать, и тем не менее Черному Лучнику он казался мальчиком, который еще не успел пожить.